– Мне сегодня утром пришла телеграмма от брата. Говорит, меня заберут домой во вторник или, может, в среду. – Маргарет снова фыркнула, но Эбби не обратила на нее внимания. – Как думаешь, ты надолго задержишься? – спросила она у меня.
Нет. Слишком много нужно сделать: дочитать уже, черт возьми, эту книгу, найти Джейн, найти отца и все исправить – написать новую судьбу. Я не могла позволить себе и дальше сидеть взаперти, как несчастная сиротка из готического романа. К тому же я почти не сомневалась, что, если задержусь в лечебнице до ночи, ко мне в окно заберется вампир и сожрет меня.
Нужно было найти выход. Но разве я не дочь Йуля и Ади, рожденная под солнцем другого мира? Разве меня не назвали в честь бога пограничных пространств и путей, бога Дверей? Разве можно меня запереть? Сама моя кровь – ключ, чернила, которыми я могу написать новую историю.
Точно. Кровь.
Мои губы медленно растянулись в улыбку, обнажив зубы.
– Нет, не думаю, – непринужденно ответила я. – У меня столько дел.
Эбби удовлетворенно кивнула и начала пространно и малоправдоподобно расписывать пикник, который устроят по случаю ее возвращения домой, и как сильно по ней скучает брат, и как он совсем не виноват в том, что у него такая непутевая сестра.
Мы покинули столовую серыми рядами – так же, как пришли. Я постаралась ссутулить плечи, как все остальные, и, когда миссис Рейнольдс вместе с еще одной медсестрой отвели меня в палату, я тихо и кротко произнесла: «Спасибо». Миссис Рейнольдс на мгновение посмотрела мне в глаза, но тут же отвела взгляд. Медсестры ушли, не пристегнув меня к кровати.
Я подождала, пока их шаги направятся по коридору к двери следующей запертой палаты, а потом сунула руку под матрас. Легонько погладила корешок папиной книги, но не стала брать ее. Вместо этого я достала прохладную серебряную монетку из Города Нин.
Она была тяжелая, шире, чем пятидесятицентовик, и вдвое толще. Королева улыбалась мне.
Я приложила край монеты к стене у кровати и медленно провела по грубому цементу. Потом я поднесла ее к свету и увидела, что плавный изгиб слегка стесался.
Я улыбнулась отчаянной улыбкой узницы, которая роет подкоп, и снова прижала монету к стене.
К обеду мышцы моих рук превратились в выжатые тряпки, а костяшки пальцев болели в тех местах, которыми я сжимала монету. Вот только теперь это была не монета. У нее появились две скошенные грани, сходившиеся в одну точку, а от лица королевы остался один мудрый глаз посередине. После обеда я продолжила скрести, потому что хотела заточить монету как можно лучше и еще потому что мне было страшно.
Но приближалась ночь – свет на голых стенах моей палаты из розового сделался бледно-желтым, а потом тускло-пепельным, – и я знала: скоро явится Хавермайер. Прокрадется, как чудовище из грошовых ужасов, протянет ко мне холодные пальцы, высосет из меня тепло…
Я сбросила с себя одеяло, спустила на пол босые ноги и подкралась к запертой двери.
У меня на ладони блестела монета, успевшая превратиться в тонкое лезвие или острый серебряный наконечник писчего пера. Я поднесла его к подушечке пальца, вспомнила голодные глаза Хавермайера и надавила.
В лунном свете кровь похожа на чернила. Я опустилась на колени и провела пальцем по полу, рисуя неровную линию, но кровь тут же собралась капельками на скользкой поверхности кафеля. Я сжала руку и размазала непослушные капли в форме буквы «Д», уже понимая, что ничего не выйдет: мне не хватит ни крови, ни времени.
Я сглотнула, потом положила левую руку поперек коленей и попыталась представить, будто передо мной бумага, глина или грифельная доска – что-то неживое. Я поднесла серебряное лезвие к коже в том месте, где жилистые мышцы предплечья соединялись с локтем.
«Держись, Январри», – подумала я и начала писать.
Оказалось, это не так больно, как я ожидала. Нет, неправда, боль была именно такой, какую ожидаешь, когда готовишься вырезать буквы на собственной коже достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Просто иногда боль настолько необходима и неизбежна, и на нее уже не обращаешь внимания.
ДВЕРЬ
Я вырезала линии аккуратно, стараясь не задеть переплетения вен, выступавшие посередине предплечья, и смутно осознавая, что рискую истечь кровью на полу собственной палаты – тогда моя попытка побега закончится быстро и трагически. Но в то же время я боялась, что получится неглубоко и недостаточно твердые линии будут означать сомнение или нехватку веры. Ведь в этом деле очень важно верить.
ДВЕРЬ ОТКРЫВАЕТСЯ ПЕРЕД НЕЙ.
Краешек монетки вонзился и провернулся, рисуя точку, и я поверила в эти слова всем своим потрясенным сердцем.
Комнату пронизало уже знакомое мне ощущение изменения, как будто в ней произошла перестановка, и что-то дернулось, словно невидимая домохозяйка потянула реальность за уголки, разглаживая морщинки. Я зажмурилась в ожидании. Надежда пульсировала у меня в венах и капала на пол – если, не дай бог, ничего не выйдет, утром меня найдут в луже собственной загустевшей крови… Но хоть Хавермайеру не достанется мое тепло.
