Они пополнили запасы в Городе Пламм, где Ади и Йуль нашли друг друга год назад. Некоторые посетители рынка сразу вспомнили их, и по городу разнесся слух о том, что русалка вышла замуж за ученого и произвела на свет (удручающе обычную) малышку. К тому моменту, как они приготовились отчалить, на берегу собралась небольшая толпа. Январри то восторженно визжала, разглядывая незнакомцев, то прятала лицо на плече у матери. Ади тем временем развлекала толпу бессмысленными ответами на их вопросы («Куда мы направляемся? На вершину горы в Колорадо, если хотите знать»). К закату столпотворение превратилось в своего рода пикник, и путешественники оттолкнули лодку от берега, спинами чувствуя жар костров на пляже. Люди смотрели им вслед, и на их лицах читались самые разные чувства: любопытство, веселье и даже тревога. Они выкрикивали предостережения и пожелания доброго пути, а тем временем небо у них над головами из розового шелка постепенно превращалось в синий бархат.
(В последующие годы я часто вспоминал этих людей, чьи взгляды провожали нас в пустое восточное море. Отправился ли кто-нибудь из них на поиски, когда мы не вернулись? Может, любопытный торговец или встревоженный рыбак? Мне приходится жить лишь слабой надеждой.)
Йуль не привык к такому вниманию, но Ади лишь рассмеялась.
– Такие лица провожали меня в десятках миров. Им полезно. Пожалуй, из попыток объяснить необъяснимое и рождаются сказки. – Она посмотрела на Январри, которая лежала у нее на коленях и задумчиво грызла кулачок. – Наша девочка станет сказкой еще до того, как научится ходить, Джуль. Разве не здорово? Прирожденная странница, говорю тебе.
Ади направила лодку в ночную тьму, прокладывая курс по памяти и звездам, пока Январри мирно спала у нее на груди. Йуль наблюдал за ними из-под навеса на корме, время от времени проваливаясь в сны, в которых видел свою дочь взрослой: как она будет говорить на шести языках и управляться с лодкой лучше, чем отец, а от матери унаследует храбрость и необузданность и никогда не будет привязана к одному дому, танцуя между мирами и выбирая собственный путь. Она будет сильной, сияющей и бесконечно прекрасной в своей необычности, а ее детство пройдет в лучах десяти тысяч солнц.
Йуль проснулся перед рассветом, когда Ади заползла под навес и положила Январри между ними. Он приобнял их обеих и снова заснул.
Чем дальше от Городов, тем более порывистым и холодным становился ветер. Следующие несколько дней они боролись с каким-то невидимым течением. Волны бились о борт, словно предупреждая об опасности, а парус то наполнялся ветром, то висел тряпочкой. Ади улыбалась, когда ее окатывало солеными брызгами, как охотничий ястреб, завидевший добычу. Январри ползала по всей лодке, обвязанная канатом, иногда заваливаясь на бок из-за высоких волн. Йуль не сводил глаз с горизонта, высматривая дверь.
Она возникла перед ними на рассвете третьего дня: две черные скалы, торчащие из моря, словно зубы дракона, наклоненные друг к другу так, что их вершины почти соприкасались, а между ними оставалась узкая полоска моря. Утренний туман клубился вокруг проема, то застилая его, то вновь открывая. «Похоже, дверь замаскирована, – записал Йуль в своем журнале, – что подкрепляет положения моей гипотезы».
Он убрал записи и встал на носу корабля, держа Январри на руках. Ее сонное личико выглядывало из складок заношенного пальто Ади. Море сделалось неподвижным и безмолвным. Лодка шла по воде, как перо по бумаге. Тень скал легла на нее. За мгновение до того, как они вошли в проем, пересекли порог и нырнули в пространство между мирами, Йуль Ян обернулся к жене.
Ади сидела у руля, сжимая его и сопротивляясь течению всей мощью своих широких плеч. Ее зубы были сжаты, а глаза сверкали неистовой радостью. Наверное, ее охватил восторг путешественника, ныряющего в очередной дверной проем, или она наслаждалась жизнью без ограничений и преград, а может, просто ждала встречи с домом. Ее медовые волосы были собраны в неаккуратный спутанный хвост, который свисал на одно плечо, переплетаясь с извилистыми татуировками. Ади сильно изменилась с тех пор, как Йуль впервые увидел ее в поле, поросшем кедровыми соснами, больше десяти лет назад. Она стала выше, шире, в уголках глаз начали появляться веселые морщинки, а на висках – первые седые волосы, но сияния в ней не убавилось.
О, Январри, какая же она была красивая.
Как раз в то мгновение, когда мы нырнули в темноту, Ади подняла голову и широко, дико, немного криво улыбнулась нам двоим.
Эта улыбка, бело-золотой отблеск в тумане, до сих пор стоит у меня перед глазами, словно картина на холсте. Ею отмечено последнее мгновение, когда мой мир еще оставался целым, последнее мгновение нашего недолгого, хрупкого семейного счастья. Последнее мгновение, когда я видел Аделаиду Ларсон.
Темнота поглотила нас – удушливая пустота пограничья. Я закрыл глаза, трусливо надеясь, что Ади проведет нас к цели.
