– Ты можешь… Ты не могла бы почитать мне? Я успела дочитать только четвертую главу.
Джейн улыбнулась, сверкнув щелью между зубами.
– Конечно.
Она открыла книгу и начала читать.
На самом деле никто не помнит начало своей жизни. Большинству из нас известен набор туманных мифов о собственном детстве, истории, многократно рассказанные нашими родителями, переплетенные с размытыми детскими воспоминаниями. Нам рассказывают, как мы чуть не умерли, когда выползли на лестницу за кошкой; как мы улыбались во сне во время грозы; какими были наши первые слова и торты на день рождения. Нам рассказывают сотни разных историй, но на самом деле все они сводятся к одной: «Мы любим тебя и всегда любили».
Но Йуль Ян никогда не рассказывал дочери этих историй. (Надеюсь, ты не против, что я трусливо продолжаю повествование в третьем лице; глупо, знаю, но это помогает мне справиться с болью.) В таком случае, что же она помнит?
Она не может помнить те первые несколько ночей, когда родители со смесью восторга и ужаса смотрели, как поднимаются и опускаются ее ребра при дыхании. Она не помнит жгучего ощущения свежих татуировок, которые покрыли их кожу новыми словами («мать», «отец», «семья»). Как они иногда смотрели друг на друга в предрассветных сумерках после бессонной ночи, проведеной в расхаживании по комнате, укачивании дочери и напевании колыбельных на нескольких языках. Все чувства были написаны у них на лице: оцепенение и усталость, легкая истерика, ужасное желание просто лечь спать. Однако в то же время они знали, что счастливее их нет никого во всех десяти тысячах миров.
Едва ли она вспомнит, как однажды вечером отец, поднимаясь после работы к домику на холме, обнаружил их с матерью спящими на склоне. Малышка лежала с приоткрытым ртом, голая, если не считать хлопковой повязки на бедрах, а слабый ветерок теребил ее кудряшки. Ади свернулась вокруг нее, вся бело-золотая, похожая то ли на львицу, то ли на ракушку, ловя сладкое дыхание дочери. Лето подходило к концу, и прохладные вечерние тени уже подкрадывались к ним на цыпочках, но еще не успели до них добраться. Эти двое мирно спали, сияющие и нетронутые.
Йуль стоял на склоне холма, любуясь ими, и его переполнял огромный восторг с нотками меланхолии, как будто он уже скорбел о будущей утрате. Как будто знал, что невозможно вечно жить в раю.
Мне больно говорить об этом. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, забившись в палатку у подножия холмов неподалеку от Улан-Батора в полном одиночестве, если не считать скрипа пера по бумаге и леденящего душу воя волков, – даже сейчас я невольно сжимаю зубы, сопротивляясь боли, которая пронизывает все мое тело до мозга костей.
Помнишь, как ты спросила меня о своем имени, а я ответил, что оно нравилось твоей матери? Ты ушла недовольная, рассерженно выпятив подбородок, прямо как твоя мама, а я от боли не мог даже вздохнуть. Я попытался вернуться к работе, но не смог, поэтому заполз в кровать, измученный и дрожащий, вспоминая, как ее губы произносили твое имя: Январри.
В тот вечер я не пошел на ужин, а наутро уехал еще до рассвета. Тебя разбудили, чтобы проводить меня, и твое лицо, которое я увидел в окно повозки, – сонное, смутно обиженное – преследовало меня еще многие месяцы. Страдая от боли собственной потери, я сам причинял тебе боль своим отсутствием.
Эту пустоту мне уже не заполнить. Я не могу вернуться в прошлое, распахнуть дверь повозки, кинуться к тебе, обнять и прошептать: «Мы любим тебя и всегда любили». Я слишком долго откладывал это мгновение, а теперь ты почти взрослая. Но, по крайней мере, я могу рассказать тебе, как все было. Давно пора.
Рассказать, почему ты выросла среди снегов и сосен Вермонта вместо каменистых островов Амариканского моря в Начертанном. Почему глаза твоего отца лишь изредка и поверхностно скользят по твоему лицу, как будто ты похожа на маленькое солнце, от которого можно ослепнуть. Почему я сейчас сижу почти в шести тысячах миль от тебя с ноющими от холода руками, совсем один, если не считать двух сестриц-гарпий по имени Отчаяние и Надежда, которые повсюду следуют за мной.
Вот что случилось с Йулем Яном Ученым и Аделаидой Ли Ларсон после рождения дочери, в разгар весны 6922 года по летоисчислению Начертанного.
Стояла ранняя весна, когда Йуль впервые заметил на лице жены выражение, которого раньше не видел. С какой-то странной тоской она все чаще смотрела на горизонт, вздыхала и на секунду забывала, куда шла. По ночам Ади нетерпеливо ворочалась, как будто одеяло давило на нее своим весом, и вставала засветло, чтобы заварить чаю и стоять у окна кухни, устремив взгляд на море.
Однажды ночью они лежали рядом в темноте, слушая собственное дыхание, окутанные зеленым весенним ароматом, и Йуль спросил:
– Что-то случилось, Аделаида?
Он задал вопрос на языке Города Нин, и она ответила на нем же:
