А потом раздался треск, который сложно назвать звуком, потому что в этом лишенном воздуха пространстве не может быть никаких звуков. Я пошатнулся, воображая морских чудовищ и левиафанов, огромные щупальца, обвивающие нашу лодку, а затем на нас начала давить какая-то огромная сила. Казалось, сама пустота разрывается пополам.
Я ничего не видел в темноте, и от страха у меня перехватило дыхание. Но была одна доля секунды – она пронзает мою память, как ось, вокруг которой вращается все остальное, – когда я мог принять другое решение. Я мог броситься к корме, где осталась Ади. Может, я бы умер или растворился в бесконечном пограничье, но, по крайней мере, в этот момент я был бы рядом с Аделаидой.
Вместо этого я шире расставил ноги для устойчивости и обнял тебя, закрывая своим телом.
Я часто вспоминаю это мгновение и не жалею о своем выборе даже в минуты самого черного отчаяния.
Секунда прошла. Давление усилилось, и нас с тобой придавило к скрипящему от напряжения корпусу. В легких не осталось воздуха, голова раскалывалась. Мои руки обвивали тебя, как лоза, и я сам уже не знал, защищаю ли тебя или стискиваю еще сильнее. Неведомая сила вдавливала глаза в глазницы, заставляла скрежетать зубами…
Воздух. Разреженный, морозный, пахнущий хвоей и снегом. Мы прорвались сквозь невидимую преграду, и нос лодки нащупал землю. Потом мы накренились и ударились о холодную землю иного мира.
Здесь мои воспоминания становятся шаткими и спутанными, мерцая, как перегорающая лампочка в проекторе. Кажется, я ударился головой о камень или обломок дерева. Я помню, как ты надрывно закричала у меня на руках, и я понял, что ты чудом осталась жива. Я помню, как выпрямился, оглядываясь на разбросанные обломки нашего суденышка, отчаянно высматривая проблеск белого и золотого, но мои глаза никак не могли сфокусироваться, а потом я снова упал на колени. Я помню, как искал взглядом огромный деревянный дверной проем, о котором рассказывала Ади, но видел перед собой только камни и пепел.
Я помню, как выкрикивал ее имя, но ответа не последовало.
Помню, как из тени возникла фигура, очерченная лучами рассветного солнца.
Что-то ударило меня по затылку, и мир рассыпался на осколки. Я упал носом в камень и хвою и почувствовал на языке соленый, как морская вода, привкус крови.
Я помню, как подумал, что умираю. Меня переполнило смутное эгоистичное облегчение, ведь к этому моменту я уже понял: Ади не успела пройти через дверь.
В целом я не из тех, кто часто плачет. В детстве меня могло довести до слез что угодно: чужая насмешка, грустная концовка. Однажды я расплакалась, увидев лужицу с головастиками, которая высохла на солнце. Но в какой-то момент я усвоила главный фокус стоицизма: надо прятаться. Ты отступаешь за крепостные стены, поднимаешь мост и наблюдаешь за происходящим с самой высокой башни.
Однако тогда я все-таки заплакала. Окровавленная и усталая, я лежала в загородном домике семьи Заппиа, обнимала Бада, слушала голос Джейн, зачитывающий историю моего отца и волнами перекатывающийся через нас, и плакала.
Я плакала, пока глаза не защипало, а подушка не намокла. Я плакала так, будто должна была наплакаться за всех троих: за маму, которая потерялась в бездне; за отца, который без нее потерял смысл жизни; и за себя, потерянного ребенка без отца и матери.
Джейн закончила читать, но ничего не сказала. Что вообще можно сказать взрослой девушке, которая засыпает в слезах? Она закрыла книгу аккуратно, как будто ее страницы живые и им можно сделать больно. Джейн прикрыла меня розовым одеялом, потом задернула шторами окно – за ним уже сияло полуденное солнце – и уселась в кресло-качалку со своим остывшим кофе. Ее лицо было настолько неподвижным и гладким, что могло скрывать самые безумные чувства. Она давно усвоила главный фокус стоицизма.
Я заснула, наблюдая за ней из-под припухших век и положив руку на Бада, чувствуя, как ритмично поднимаются и опускаются его ребра.
Сквозь сон я слышала, как Джейн ходит по дому. Один раз она вышла и вернулась с охапкой дров на вечер, а потом возилась с чем-то темным и металлическим, сидя за столом с нечитаемым выражением лица. В другой раз я приоткрыла глаза и увидела через щель между дверью и косяком, что Джейн и Бад сидят на крыльце, обрамленные лунным светом, словно две серебряные статуи или оберегающие меня духи. После этого я уснула крепче.
Окончательно проснулась я только на следующее утро, когда солнце уже рисовало первую бледную полосу на западной стене. Бледный и синеватый свет означал, что час был слишком ранний для любого цивилизованного человека. Я смотрела, как полоска постепенно становится конфетно-розовой, слушала, как птицы осторожно начинают первые трели, и – пожалуй, впервые в жизни – чувствовала себя в безопасности.
