Побросали они деньги – и врассыпную. А дед потихоньку спустился вниз, забрал все деньги – и скорей домой.
То-то радости было!
Сбросили старик со старухой свою худую одежду с плеч и нарядились в новые халаты, а потом стали золото и серебро меркой мерить, так что звон кругом пошёл.
Услышала старуха-соседка, и взяло её любопытство. Заглянула она в дверь:
– Дома ли хозяева? Позвольте огонька занять.
Поглядела и ахнула:
– Ой, глазам не верю! Откуда вдруг такое богатство?!
Стал старик ей всё по порядку рассказывать:
– Так, мол, и так. Добыл я и красные халаты, и денег целую кучу. Пойди-ка сюда, соседка, посмотри!
– Ах, зависть берёт! – говорит соседка. – Привалит же людям счастье! Побегу-ка я скорей домой, пошлю в мышиную норку своего старика.
Побежала она со всех ног домой – и давай в комнатах подметать, а мужу велела в кухне подмести. Но как он ни старался, а горошины не нашёл.
– Старуха, а старуха, – говорит сосед жене, – поди возьми горошину из мешка.
Принесла старуха горошину. Бросил её старик в мышиную норку, раскопал себе топором проход и попал под землю. Прошёл немного – и верно! Как ему и говорили, стоит у дороги каменный Дзидзо-сама. Спрашивает старик у него:
– Не видал ли ты моей горошинки? Она сюда покатилась.
– Видать-то видел, только вот беда! Поднял я её с земли и съел.
– Что ты говоришь такое, негодный Дзидзо! – вскинулся на него жадный старик. – Да как ты смел съесть чужую горошину! Подумать только, целую горошину. Ввёл меня в такой убыток! И как ты теперь со мной разочтёшься! Сейчас же подавай мне взамен кучу шёлковых халатов и гору денег.
Нахмурился Дзидзо-сама, но повторил и ему свои прежние советы.
Пошёл жадный старик дальше, распевая песню:
Вдруг увидел он красные сёдзи. А в глубине дома слышится: звяк-звяк-звяк. Это мыши толкут в ступке золото, припевая:
Зашёл жадный старик в мышиный дом, а сокровищ там и не сосчитать; повсюду красные халаты развешаны, красные лакированные чашки на красных столиках стоят, деньги грудой навалены. Разгорелись у старика глаза. «Как бы так сделать, – думает, – чтобы всё это богатство мне одному досталось. А ведь дело-то простое – стоит только кошкой замяукать».
Крикнул он во весь голос: «Мя-ау! Мя-ау!»
Сразу погасли огни в мышином домике. Кругом стало темно, всё пропало из глаз. Ни домика, ни мышей.
Шарит вокруг руками жадный старик, как слепой. Кое-как отыскал дорогу, пошёл дальше ощупью. Шёл, шёл, вдруг впереди блеснул огонёк, появились перед ним чёрные сёдзи, за ними в доме что-то стучит-бренчит. Заглянул дед в щёлку, видит: черти в кости играют. Деньги перед ними кучами насыпаны.
«Правду мне сказал этот каменный столб», – думает жадный старик. И потихоньку, чтоб черти не приметили, забрался на стропила конюшни, но впопыхах не слишком надёжно там примостился.
Настала полночь. «Теперь самое время!» – думает жадный старик. Взял веялку и давай хлопать. А потом как крикнет во весь голос:
– Ха-а, первые петухи!
Чертей оторопь взяла.
– Что там? Что такое?
Подумал старик: «Дело-то на лад идёт!» – и заорал ещё громче прежнего.
– Ха-а, вторые петухи!
Ещё сильнее всполошились черти, залопотали:
– Эй, слышите! Опять!
А жадный старик совсем расходился. «Надо, – думает, – хорошенько их пронять, чтобы дали стрекача!» Как рявкнет:
– Ха-а! Третьи петухи!
Черти удивляются:
– Слышите! Чей это голос?
– Вот и прошлую ночь кричал кто-то петухом, да все наши денежки и подтибрил.
– Мало ему! Снова пришёл.
– Бейте его, колотите!
Испугался жадный старик, сорвался с потолочной балки, вот-вот упадёт в самую гущу чертей, но зацепился носом за гвоздь и повис, болтая ногами. Хоть и страшно ему, а невольно самого смех пробрал: «Хе-хе!» Ещё больше разозлились черти.
– Держите старикашку!
– Так это ты наши денежки стащил!
И давай его колотить. Избили, искровенили всего, не помнил старик, как и вырвался. Вылез он из мышиной норки, плачет в голос.
А старуха радуется:
– Муженёк-то мой в красном халате идёт, весёлые песни поёт. Не хочу больше ходить в лохмотьях!
Сорвала она с себя своё рваное платье и бросила в огонь. На том и сказке конец.
Желаю счастья, желаю счастья!
Жила в одной деревне женщина. И было у неё две дочери: старшая о-Тиё – не родная, а младшая о-Хана – собственное детище.
Мачеха одевала родную дочку в нарядные платья, а падчерицу в лохмотья. На долю дочери доставались ласки да баловство, а на долю падчерицы колотушки и трудная работа. Она и воду носила, она и стирала, и обед варила.
Но мачеха всё равно ненавидела о-Тиё лютой ненавистью, только и мечтала, как бы сжить её со свету.
Вот однажды в холодный зимний день мачеха и о-Хана грелись у очага. Разморилась о-Хана от жары и говорит:
– Ох, как мне жарко стало! Сейчас бы съела чего-нибудь холодненького.
– Хочешь немного снежку?
