Мне, наверное, везло, что я еще никогда не чувствовала того холодка, который пробежал по спине, когда Незрячая Сестра просто испустила долгий, медленный вздох, словно говорила с недалеким ребенком, а не с женщиной с топором.
– Я ничего не могу им сказать, девочка, – прохрипела Сестра. – Ведь я не вправе говорить.
– Дерьмо из-под птицы, – ощерилась я, прижимая топор еще сильнее. – Скажи, что того желает ваш бог или что еще. Они обожают эту чушь.
– Разве не видишь? – усмехнулась Сестра. – Это вне нашей воли. Их. Моей. Твоей.
– Дамочка, это я тут с, мать его, топором. Я правила устанавливаю.
– Нас привели сюда знамения, дитя. – Она говорила не дыша, источая благоговение. – Одно за другим они явились нам. Один за другим мы явились сюда. Нас призвали в это пристанище воспаленной грязи искры, что разожгут огонь, дабы воспламенить весь этот мир.
– Чего? – Я скривилась – понимать, что за херню эти невменяемые несут, трудно, хотя настолько внятно они, как правило, не говорили. – Про какой огонь ты…
– Сэл!
Я глянула через плечо. Джеро смотрел на меня здоровым глазом, со встревоженной настойчивостью на лице, которую не хватало сил озвучить. Что там читалось в его морщинках? Приказ? Мольба?
Нет… извинение.
– Убей меня, если хочешь, – прохрипела Сестра. – Спаси его, если сможешь. Беги так далеко, как пожелаешь, в любую тень, что еще останется. – Ее улыбка расползлась уродливой раной. Вскинутая ладонь дрогнула. – Но когда великое пламя поглотит всякое пристанище грязи и ереси, и не станет теней, где спрятаться, вспомни это…
Сестра повернула ко мне голову. Кости и кожа ее шеи болезненно щелкнули, скрипнули. Огни в глазах горели, подсвечивая незамутненное, пугающее веселье в улыбке.
– Ты и обрушишь огонь, – произнесла Сестра, – Какофония.
Я уставилась на нее, на горящие глазницы, лишь на мгновение. Потому что в следующее она уронила руку.
И раздались крики.
Вой ввинтился мне в голову, от грохота ног по мостовой задребезжали внутри кости. Обительщики ринулись вперед, размахивая сталью и решительно не обращая никакого внимания на мою заложницу.
Я выплюнула ругательство и пнула ее ногой в спину. Сестра врезалась в свою орду, заставив их отскочить и удержать ее от падения, но затем они вновь ринулись на меня.
Мой разум лихорадочно заметался, взгляд тоже – между клубами огневдоха и наплывом тел в поисках лазейки. Они стремительно приближались. Я глянула на Джеро, тот воззрился на меня уже расписавшись кровью в покорности судьбе. Я глянула на небо и увидела лишь чучело – деревянные ноги, венчающий тушу череп…
И веревки, которые удерживали всю конструкцию вертикально.
Я понятия не имела, сработает ли такой ход. Я понятия не имела, что произойдет.
У меня был только топор.
Его я и использовала.
Я принялась рубить канаты. Один за другим они резко обрывались и выстреливали в небо, словно плети. За нарастающими воплями фанатиков я едва их слышала – треск канатов, свист ветра.
И скрип деревянной махины.
– НЕТ! – зазвенел вой Незрячей Сестры, и она потянулась шишковатой ладонью, но и то, и другое было тщетно. – ЕГО БЛАГОСЛОВЕННЫЙ СОСУД!
Слепые взгляды обительщиков обратились вверх. И кровожадные вопли превратились в крики отчаяния.
Чучело покачнулось. Без канатов громадное тело начало заваливаться назад. Оставшиеся подпорки не выдержали и лопнули. Я едва успела срезать веревки, удерживавшие Джеро, прежде чем груда деревяшек и костей обрушилась вниз.
Обительщики ринулись в нашу сторону, но лезли мимо нас в отчаянной попытке спасти чучело от падения. Никто и слова не вякнул, когда я закинула руку Джеро себе на плечи и поволокла его к укрытию Ирии.
– Не знаю, как так вышло, – прохрипел он мне на ухо. – Моя маскировка, они всегда на нее велись… я не могу… я не…
– Ногами шевели, а не языком, ушлепок, – прорычала я в ответ. – Они набросятся, как только поймут, что не… смогут… спасти…
Я осеклась, глянув через плечо и увидев, как громадное чучело обрушивается на дом.
Тот самый, где они держали огневдох.
Ладно, наверное, идея была довольно глупая.
Взрыв огня. Разлетевшаяся вдребезги древесина. Сотня голосов, взвывших, заглушавших стон дерева. И огромное, мать его, облако цвета крови, накрывающее все вокруг.
Дом взлетел на воздух градом золы и обломков. И, словно кровь из раны, огневдох загорелся и хлынул на площадь гигантским клубящимся облаком.
Оно скрыло под собой обительщиков, и сквозь пелену наркотика я увидела, как они начали меняться. Безумные усмешки едва ли не раскалывали надвое лица. Фанатики царапали себе тела, извиваясь от удовольствия при виде пущенной крови. Крики вывернулись хохотом, визгом, всхлипами, блевотиной, гротескной и безумной симфонией жизненных процессов, рвущихся наружу из того облака, будто новорожденный из алого чрева.
Одна затяжка огневдохом способна сделать человека бесстрашным.
Не знаю, на что способен полный, мать его, запас, но могу поспорить, что кончиться все могло моей смертью.
