Возмущения Урды утонули в крике птицы. Оякай расправил крылья, оттолкнулся от пола и взмыл в ночь. Клубящийся дым и падающий снег расступались, словно боясь замарать такое создание. Они так и не сомкнулись, пока темные крылья оякая не растворились во мраке.
– Ладушки. – Джеро вытер пот со лба. – Теперь забираем остальных птиц… – Он развернулся. И увидел меня. – Ох черт.
Его глаза не распахнулись шире. Губы не задрожали, силясь выговорить извинения. Джеро уставился на меня, настороженно, недоверчиво. Я видела это выражение на сотнях лиц сотни людей, которые считали меня мертвой – ровно до того момента, как я протыкала их клинком.
– Сэл, – прошептал Джеро, когда я приблизилась. – Ты выбралась.
– Ага. – Я вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони. – У меня это неплохо получается, как выяснилось.
Я не узнавала этого человека, который смотрел на меня, это месиво из ран и похожих на шрамы морщинок. Я не видела в нем человека с мягким взглядом, который повстречал меня холодной ночью посреди глуши. Не могла найти того, кто с приятной улыбкой наливал мне вино, и сидел со мной, и притворялся, что мы оба нормальны. Я не представляла, где тот человек, что делился со мной – тихими словами, какими говорят лишь такие, как мы – тайнами, которые мы скрываем, как наши раны.
Этого человека – у которого натянут каждый мускул, ощетинившегося от боли и страха – я не узнавала.
Но взгляд… дикий, готовый убивать…
Этот взгляд был мне знаком.
– Слушай, – прошептал Джеро, выдыхая. – Мне нужно тебе сказать…
– Тебе нужно заткнуться, – отрезала я. – И убираться отсюда. – Я ткнула назад, откуда валил дым. – Всем нужно убираться.
Джеро открыл рот, явно желая что-то сказать. Я сощурилась, явно намекая, что делать этого не стоит. Что бы он там ни хотел выдать, я хотела это услышать, когда буду в состоянии его удушить.
В итоге Джеро слабо кивнул и указал на оякая. Потом протянул руку, чтобы помочь мне забраться в седло. Я сверлила его взглядом, пока не убрал. И не отошел на десяток шагов.
Я ухватилась за седло. Нутро обожгло болью – от наркотика, ожогов, ран. Я скрипнула зубами, сдержалась.
– Уже покидаете нас?
И ты не поверишь, тут же нашла себе еще одну боль в пятой точке.
Его голос был томным, как и походка – худощавый мужчина шагнул в гнездовье, словно покидал отменный ресторан, а не особняк, до краев заполненный пламенем. Одежда висела лоскутами, прорезанная дюжиной ран, опаленная дюжиной ожогов. Однако взгляд его, под костяной пластиной, торчащей изо лба, оставался спокойным, невозмутимым.
Далторос.
А я ведь с минуту даже верила, что выберусь оттуда без вот такого сраного нежданчика в последний момент.
– Лично я могу простить бардак, который ты учинила. – Он стряхнул с обнажившегося плеча пепел. – Нет, правда, я скорблю о потере предметов искусства куда больше, чем о знати, которую ты погубила. Однако…
Далторос сощурил глаза. Они блеснули фиолетовым светом. Поверх треска огня зазвучала песнь Госпожи Негоциант, чистая, как колокольный звон.
Он маг.
Ну конечно, он маг.
С хера ли ему им не быть?!
– Капитан придерживается мнения, что все подданные Империума, какими бы пижонистыми ни были, заслуживают ее покровительства. Это обязанность Клинка Императрицы и цель нашего пребывания здесь.
Кожа Далтороса подернулась рябью, словно вода. Раны по всему телу начали затягиваться. Покрасневшая обожженная кожа вернула здоровый розоватый цвет. За то мгновение, пока я осознавала, в какой глубокой заднице оказалась, он расправил плечи, целенький, бодренький, готовый снова сражаться.
Мастер заживления.
Сраный мастер заживления.
Он был свеж, я – в умате. Он был силен, я – истощена. Даже если бы мне удалось чудом наскрести сил и разбить ему нос, Далторос восстановился бы в мгновение ока.
Кожа, кровь, голова – все пылало. И все же почему-то внутри поселилось нечто ледяное.
– Оскорбление Империума я переживу.
Далторос зашагал ко мне.
– Оскорбление Императрицы меня не волнует.
Он поднял меч. Я взметнула щит.
– Но оскорбление капитана? – Далторос покачал головой. – Этого я не стерплю. В какого бы скитальского бога ты ни верила, советую просить у него прощения, потому как я не оставлю ничего…
Фразу он не закончил.
Ну, вернее, закончил, но не уверена, что булькающие звуки, которые он издал, когда вокруг его шеи сомкнулись пять изящных пальцев, считаются за слова.
Затем в ход пошла вторая рука, схватившая его за лодыжку. Далторос в замешательстве выпучил глаза, разинул рот, силясь закричать, когда его вздернуло вверх. Затем на лице Далтороса отразился ужас – когда он оказался нацелен в стену, словно копье.
И тут же брошен.
Его тело врубилось в камень. Раздался влажный хруст. Далторос рухнул на пол и остался лежать.
Агне, покрытая сажей и грязью, перевела взгляд с того, кого только что швырнула в стену, на меня.
– Прости, – произнесла она. – У вас тут интим намечался?
Я мигнула, уставившись на изломанную груду, которой стал Далторос, и покачала головой.
– Не, все в порядке.
