– Когда один человек – свидетель, а остальные – трибунал, – пояснил Джеро. – Свидетель заявляет о том, что он никогда не делал, и если за кем-то из трибунала водился такой грешок, тот пьет.
– Ой, да ладно, – фыркнула я. – Это ж «лжец госпожи». Мы в Катаме все время в него резались. Я впервые сыграла-то в него еще в четырнадцать.
Джеро бросил на меня взгляд.
– То есть ты не хочешь играть?
– А я что, мать твою, разве так сказала?
Я откинулась спиной на полено, которое служило мне импровизированным стулом, и задумчиво хмыкнула. Джеро сплетал красивые слова так же, как пауки сплетают паутину, что не прибавляло надежности ни ему, ни им. Однако ничто не способно извлечь из человека правду быстрее бутылки – то есть мне выпала отличная возможность разузнать, насколько Джеро лжец.
А еще мы застряли посреди глуши, и тут было чертовски, мать его, скучно, так что…
– Ладно, придумала кое-что, – произнесла я, почесывая шрам. – Я никогда не, – я уставилась на Джеро, пристально и с любопытством, – бросала друга умирать во время побега.
Не стоило удивляться тому, как быстро он хлебнул виски. Но я удивилась. И, должно быть, выдала себя выражением лица, потому как Джеро шмыгнул, кашлянул и вытер губы.
– Когда сражался за Революцию, – пояснил он. – Кажется, то была… битва за Переправу Ордро?
– Никогда о такой не слышала.
– А никто не слышал. Паршивый городишко с паршивой крошечной ставкой – нас едва хватало, чтобы поддерживать порядок на улицах, что уж говорить про отпор маршировавшим на захват этого городишки имперцам. Но командование приказало нам остаться и дать бой, пока сами они удирали. Дескать, наш долг перед будущим – обеспечить, чтобы лучшие мыслители Революции выжили.
– Ага, звучит правдиво.
– Ага. – На лице Джеро вновь отразилось горькое спокойствие. – Они все в это верили, разумеется. Все в моей ставке верили каждой сраной лжи, которую потоком лила пропаганда. Они просто стояли на передовой аки красивые птички, распевая революционные песни… пока имперцы не похоронили их под волной камня и пепла.
Джеро глотнул еще, перебросил вискарь мне. Я поймала, сунула его под плащ – стекло было теплым. Джеро крепко его стискивал.
– Что до меня, так я не видел в этом логики.
– И просто бросил их там?
– После безуспешных попыток заставить их понять всю глупость гибели ради тех, кто ради нас никогда и пальцем не пошевелит – ага. – Джеро покосился на меня. – Я более чем уверен, что слышал истории, как ты тоже бросала людей. С которыми ты работала.
– Это другое дело.
– Почему?
– Они были ушлепками. А не друзьями. – Я приподняла подбородок. – Твоя очередь.
Джеро сощурился на огонь, подкинул еще поленце.
– Ладно, придумал. Я никогда не занимался любовью с тем, кто однажды пытался меня убить.
Я вскинула бровь, открыла рот для вопроса, но передумала и от души хлебнула вискаря.
– Чего? – распахнул глаза Джеро. – Серьезно?
– Ну, не знаю, можно ли было назвать это «занятием любовью», но… – Я замерла, так и не вытерев губы. – Погоди, а ты имел в виду спать с ними до или после попытки убийства?
– Э-э, после, наверное.
Я заворчала и хлебнула снова. Джеро не сводил с меня взгляда, и я б сказала, что потрясение на его лице не заставило меня испытать ужасную гордость. Но это я б соврала.
– Чего? – Я растянула губы в улыбке и перебросила бутылку обратно. – Не то, на что ты надеялся?
– Я просто… – Джеро поймал бутылку, покачал головой. – Как? В Шраме и без того полно убийц, а чтобы их еще и в постель звать… Как ты в такой опасности… ну, знаешь… справилась?
– Как справляюсь и со всем остальным. – Я снова откинулась на полено, чувствуя, как меня окутывает теплом костра. – Блестяще. – Я пожала плечами. – Не знаю. То был еще один скиталец, мы перегрызлись из-за наживы, а там одно за другим, туда-сюда.
– Тут надо бы пояснить. Потому что, по моему опыту, неудавшаяся попытка убийства ведешь лишь к новой, но уже с ножом побольше.
На языке оставался вкус пепла и виски, а вот слова не шли. Рука сама собой выскользнула из-под плаща, провела по пересекающему глаз шраму. Касание отозвалось болью.
– Не знаю, как будто… – Я цокнула языком. – Когда знакомишься с кем-то за бокалом вина или действительно смешной шуткой – это, собственно, и все, что вы в действительности разделяете. Как только вино кончается, или ты слышишь эту шутку второй раз, начинаешь задумываться, что, может, больше ничего-то у вас и не было. Но когда ты с кем-то сражаешься, вы делите боль, жар, гнев. Это тяжело, и вообще глупо даже пытаться, но они с тобой остаются. – Я подняла голову. – Понимаешь, о чем я?
Джеро уставился на меня, потом глянул на бутылку.
– Ну, готов поспорить, что понял бы, если б надрался гораздо сильнее.
– Поди-ка ты на хер! – Ругательство сорвалось вместе со смехом – роскошью, которой я не намеревалась с ним делиться. – Может, иногда… просто приятно побыть с тем, кто живет с той же болью.
