В памяти Артура начали всплывать события двадцатидвухлетней давности. На улице быстро темнело. Поднялся сильный ветер. В воздухе, рывками проникающем в комнату через открытый балкон, запахло надвигающимся ливнем.
Артур медленно ходил по темной квартире. Его взор блуждал по комнате, не останавливаясь ни на одном из предметов домашней утвари. Очертания мебели в сумраке размывались и становились трудноразличимыми. Артура это не беспокоило, потому что даже того мизерного света угасающего дня, проникающего через окна, было достаточно, чтобы бесшумно передвигаться по хорошо знакомой квартире из комнаты в комнату. Его по-юношески худощавая фигура была затянута в синий спортивный костюм, который уже с трудом вмещал в себя выросшего парня. Артур подошел к входной двери, медленно открыл ее и вышел на лестничную клетку. Он постоял там немного, прислушиваясь к еле уловимым звукам, доносившимся с нижних этажей, затем вернулся в квартиру, закрыв за собой дверь. В коридоре его взор упал на предмет, лежавший на полке возле вешалки. Сердце Артура сжалось, дыхание перехватило. Это была кепка отца. На глаза накатились слезы. Он расплакался. Что-то жгло в груди. Он прижал кепку к лицу. Ему представилось лицо отца, гладко выбритые щеки, которые Артур любил целовать… Он вдруг ощутил, что ничего на свете не пожалел бы для того, чтобы снова обнять отца за шею и положить свою голову на его плечо. Как мало ему было нужно – и как недосягаемо это было! Никого на свете он не любил больше, чем своего отца.
Наконец пришел дядя Боря. Они сидели в полутемной комнате, освещенной одной-единственной лампой дневного света, укрывшейся в углу. Артур сидел на диване, безнадежно опустив голову. Рядом за столом разместился дядя. Он только что приехал с шахты, где работал отец, и не торопясь рассказывал Артуру о том, как произошла эта ужасная авария. Отца нашли в горной выработке с переломанными костями. Больше ничего определенного не было известно. Этот рассказ настолько подействовал на Артура, что тому стало тяжело дышать. Дядя Боря то и дело прерывал свою речь, наблюдая за Артуром. У фронтовика, прошедшего все ужасы передовой, пробившегося из окружения, пережившего несправедливости дисбата, защемило сердце. Он сказал: «Ты не должен сейчас отчаиваться. Твой отец в больнице, положение тяжелое, но он сильный человек, он выздоровеет». При этом он вертел в руках полиэтиленовую сеточку, в которой раньше были упакованы апельсины. Сеточка была в форме рукава или трубы, и ее концы завязывали в узлы, когда нужно было что-то положить. Дядя медленно развязал узел, который в отсутствие апельсинов был уже не нужен. Его указательный палец на правой руке, потерявший на фронте две фаланги, но не утративший от этого в руке лидирующих функций, теребил эту сеточку, пытаясь ее вывернуть таким образом, что бы она стояла на столе, как башня. Артур не сводил глаз с этого пальца, потому что именно им дядя двигал шахматные фигуры, когда играл с отцом. И все же сетчатая трубка, до половины вывернутая наизнанку и тем самым получившая пространственную жесткость, никак не хотела стоять вертикально и все время валилась набок.
