-Но им просто что-то нужно от меня. То, что я могу дать или сделать. Мне казалось, что если меня не в чем будет упрекнуть, если я не совершу всех тех ошибок, за какие подданные ненавидят своих правителей – они будут любить меня. Я все ломал голову, что же я делаю не так. В чем ошибаюсь. Где я оступился. А… – он умолк, но ненадолго. – А потом встретил тебя, – окончил Император совсем иным голосом. – И мне до безумия захотелось, чтобы это был именно ты. Чтобы ты полюбил меня так, как я любил тебя. Чтобы ты доверял мне, как я готов был доверять тебе. Чтобы поведал свои мысли, и отбросил сковывающее смущение. Чтобы стонал мне в губы каждую ночь… Вот чего я хотел.
-Вы получили это.
-О, Баль… – Наполеон тихо засмеялся. – Не будь так наивен. Ты ведь понимаешь, что я вовсе не о том, чтобы заполучить тебя в свое владение. Нет, мне хотелось, чтобы ты сам… Чтобы это было не по моему повелению, а по твоей воле. Я помню – давно, когда все у нас только начиналось, когда мы уже были вместе, делили одну постель, и я мог тебя целовать… Все тогда случилось.
-Что?..
-Ты обнял меня, – с необычайной теплотой произнес Император, как будто делился каким-то драгоценным своим сокровищем. Как будто разжимал руку, в которой удерживал, не повреждая крылышек, хрупкую и прекрасную бабочку. – Ты обнял меня, Баль. Сам. Просто увидел, что я устал, что мне нужна поддержка – и дал ее. Сам. Сам… Потому что ты так решил. Потому что тебе ничего от меня не было нужно, ты ничего от меня не хотел. Ты просто обнял. Подошел со спины, и вот тут и тут – он показал, укладывая чужие ладони на свое усмотрение, – положил руки. Это было… Как солнце. Это было то, что вдохнуло в меня жизнь, Баль. Это было то, о чем я мечтал всегда – и ты дал мне это, сам того не подозревая… О, я готов был всего тебя исцеловать, только бы… Чтобы ты не отпускал. И чтобы еще хотя бы один раз…
Он умолк, что-то нашептывая любимому на ухо. Бальзак молчал, а монарх продолжил спустя минуту:
-Тебя никогда ничего не отталкивало. Ты принимал меня, принимал всего, со всем, что во мне было. С моим неуправляемым характером, и упрямством, и глупостью – всем, чего во мне хватает. Ты все принял… Никогда ни в чем не упрекнул. Даже когда я вел себя не слишком достойно – всегда был рядом, всегда подставлял плечо. Всегда был на моей стороне. Это давало мне силы. Это наполняло счастьем. Что бы ни произошло – я знал, что ты меня ждешь. Что я всегда могу прийти к тебе, и ты меня не прогонишь.
Бальзак все молчал, очевидно, опасаясь спугнуть эту откровенность или не зная, что можно на нее отвечать.
-Я только потом понял, что все это время ты боялся, что надоешь мне. И что я поиграю и выброшу, как ненужную больше вещь. Я только потом это понял,Баль… Не тогда, когда я несся к тебе как на крыльях, не тогда, когда ты был таким послушным в моих руках, таким податливым… Мне даже в голову не приходило, что ты можешь чего-то бояться. Чего, ведь я же рядом? И разве я позволю кому-то тебя обидеть?..
-Мне повезло, – наконец, подал голос Советник. – Мне очень повезло. Много больше, чем многим. Я все наблюдаю, как живется другим людям, и вижу, что многие из них никогда за всю жизнь не знают ни настоящей любви, ни настоящей привязанности, ни верной дружбы, несчастные создания…
Наполеон взял его за руку и положил ее себе на грудь.
-Ты помнишь, – спросил он, – эту отметину?
-Еще бы. Такое не забывается.
-Она выглядела кошмарно. Но тебе не было противно. Ты переживал, ты заботился обо мне, и тебя не отталкивало… это. Понимаешь… – он заговорил тише. – Так… так сложилось, я… Ты ведь помнишь моего отца. Я в детстве не знал, что это – когда тебя обнимают, когда ты можешь позволить себе быть мягким при ком-то. Для кого-то. Отец эти глупости живо из меня выбивал: ему не сын был нужен, а наследник, человек, на которого он переложит свои обязанности, и оставит братьев с носом. А мне очень хотелось, Баль… Хотелось чувствовать, что я не один. Хотелось заботиться о ком-то, быть принятым и принять самому. Мне хотелось этого. И ты мне это позволил. Ты дал мне то, что я искал, и это было как чудо, Баль. Когда ты жался ко мне, искал меня, искал моего тепла и защиты – тогда я был счастлив. Я ощущал, что у меня есть ты, и это самое важное, что может только быть. Я боялся за тебя, и опекал, мне страшно было и помыслить, что какая-то болезнь или иная неприятность может тебя у меня отнять. Потому что… – голос его стал будто бы ниже, – потому что, сколько бы людей не окружало наследника престола, он всегда одинок, всегда насторожен, и всегда знает, что ни один из этих фальшиво улыбающихся типов не обнимет его и не подарит немного тепла. А ты сделал это.
-Я не думаю, чтобы это было столь значительно, – едва различимо отозвался Советник. Голос у него был невыразительный, монотонный – какой и обычно – но Императора этим было не обмануть.
