Далее, впрочем, события стали течь столь беспокойно, что о совместных трапезах пришлось совсем позабыть: все время кто-то приезжал, и внизу, в вестибюле, не смолкал оживленный гул. Достий выглянул было с верхнего пролета лестницы, но спускаться не решился. Казалось, что во дворец сегодня съехался едва ли не весь город – и у всех были бесконечные дела. То, как ему позже пояснил отец Теодор, были различные городские профсоюзы в составе своих лидеров и их помощников. Министры, заслышав об окончании их дел, видимо, решили сделать вид, что всецело на стороне Его Величества, и стараются изо всех сил, чтобы передать ему все свои эти дела завершенными. На деле же, судя по всему, эти хитрецы обрушили на голову монарха огромное количество забот, направляя к нему людей, с какими обычно имели дело сами – всех и одновременно. Делалось это с той целью, чтобы подождать, когда Его Величество совершит какой-то промах или попросту не выдержит такого напряжения и отменит аудиенции и заседания – тогда можно будет на совершенно понятном основании говорить, что кабинет министров распущен быть не может, ибо в одиночку монарх не справляется.
Однако упрямства Наполеону было не занимать – он держался молодцом, и успевал между делом покрасоваться перед своим извечным спутником и помощником, который наблюдал за этими лихачествами из-под традиционно прикрывающей глаза ладони.
Впрочем, этой прыти монарху хватило от силы на неделю – постепенно живость его сошла на нет, уступая место сосредоточенной деловитости, и сам он прилагал все усилия, чтобы не позволить сбить себя с толку. Или с ног. Кабинет министров брал монарха буквально-таки измором. А тот не давался.
Святой отец все предрекал, что добром это не кончится, а Достий и рад был бы помочь, да не знал, каким образом – кроме как, разве что, вознести молитву…
Даже обсудить эти происшествия с любимым у Достия теперь не выходило – Теодор уделял много внимания тому, чтобы ввести в курс дела Гаммеля. После единственной встречи Советник, очевидно, зарекся иметь дело с виконтом, и Теодор отдувался за всех. После столь феерического знакомства и Достий старался по возможности избегать бывшего однокашника отца Теодора – он не знал ни как себя с ним держать, ни что говорить ему. А ну как тот снова примется неуемно восторгаться и задавать неловкие вопросы – что тогда Достию делать?..
Поэтому, когда в какой-то момент он видел неподалеку этого человека, то поскорее делал ноги, стараясь остаться незамеченным. На этот раз вышло так же – едва заприметив фигуру Гаммеля де Ментора в конце коридорного пролета, Достий юркнул в первую попавшуюся дверь – то оказался соединяющий переход – быстро преодолел его, и оказался в небольшой зале, предназначенной бог весть для каких целей. Планировка у нее была с одной стороны весьма игривая: зала была будто бы разграничена, как разделительными стенами, стеллажами. А с другой стороны, глядя на круглый стол и расставленные вокруг стулья, Достию поневоле думалось о собраниях государственной важности.
Он пересек уже около половины странной залы, когда услышал, как поворачивается дверная ручка. Сердце его незамедлительно рухнуло в пятки, и там замерло на миг, а после быстро-быстро заколотилось. Вот ведь, оказывается, как настойчив де Ментор… Дружелюбие его в иное время, быть может, и показавшееся приятным, Достия лишь пугало и настораживало. Ему все казалось, что этот фееричный человек не столько говорит со своими собеседниками, сколько исполняет роль и слова его – выученный текст сценария, который он отрабатывал перед зеркалом. Молодой человек заметался, заоглядывался, однако никакого в достаточной мере надежного убежища рядом не было. Тем часом, зашумели дверные петли, и Достий, уж не особо разбираясь, нырнул за ближайший стеллаж (там было выставлено нечто вроде коллекции изящных фарфоровых фигурок, изображающих танцующие пары) и затаился, надеясь, что неотступный виконт лишь заглянет внутрь, и, убедившись, что здесь нет необходимого ему, удалится.
Молодому человеку все казалось, что сердце его бьется так громко, что выдаст его. Он задержал дыхание, стараясь успокоить его стук, сделать более плавным. Между тем в залу, наконец, вошли – и то был не Гаммель…
