- Это одно из самых старых мест в столице, – пояснял тем временем духовник. – Она много раз перестраивалась, только здесь ничего не трогали. Знаешь, тут даже водопровод не всюду проведен. Да и дома настолько ветхие попадаются, что их лучше не трогать.
- Что же, здесь до сих пор живут? – полушепотом спросил Достий. Он боялся, что от громкого голоса либо рассыплются эти старенькие дома, либо развеется этот чудесный морок.
- Жить здесь вроде как престижно. Да неудобно вовсе. Идем, покажу тебе кое-что.
Они попетляли по кривым улочкам и вдруг вышли в запущенный сад, опоясанный оградой из кирпича. Заросли разрезались широкой и утоптанной дорожкой, которая привела вдруг к аккуратной маленькой церквушке.
- Церковь святого Луки, – произнес Теодор. – Самая старая в столице. И самая маленькая.
Достий рассмотрел маленькую церковь, сейчас как будто пустую и тихую – прихожане разошлись после службы.
- Красивая, – прошептал он. – Знаете, славная такая…
Они отошли и устроились на лавке, под кустом сирени. Солнышко припекало, спина у Достия разогрелась под черной тканью пальто. До чего хорошо было сидеть тут в тишине и покое, ненадолго забыв об учебе, рядом с любимым. И хотелось бы взять Достию своего спутника за руку, или склонить голову ему на плечо, да только не стоило этого делать в незнакомом месте. «Ну ничего, – решил про себя Достий. – И без того нам славно, ведь мы рядом».
- Достий, ты ведь сан диакона уже имеешь, так?
Достий удивленно посмотрел на собеседника, что внезапно упомянул эту тему.
- Меня в войну назначили, – Достий привычно запрял ногами, но ботинки неприятно скребли друг о друга, и пришлось перестать.
- Как это случилось?
Теодор спросил это тихо, доверительно. От его близости душа цвела теплом и любовью. И Достий решил, что вполне способен облечь в слова свои тягостные воспоминания.
Свое назначение на сан Достий вспоминать не любил. А произошло это при очень трагических обстоятельствах.
В тот день, когда пропал отец Теодор, Достий остался единственным причастным к духовенству человеком в своей части. Битва, отнявшая у него любимого (лишь крошечная надежда оставалась на его возвращение), унесла множество жизней. А отпевать погибших было некому. Сан протодиакона не позволял Достию самому вести церковные обряды. Его буквально заставили это делать, поставив над обширной братской могилой, полной изломанных, искореженных ранениями тел, дали в руки молитвенник и наказали помнить, что времени у него немного. Никому словно дела не было до того, как слабо, нерешительно и путая слова произносит молитву юноша, как трясутся его руки, едва удерживая томик молитвенника, и что глаза его полны слез. Люди привыкли видеть подобное на фронте. А Достий до сих пор вспоминал, сколь недостойно были преданы земле погибшие. Даже при том, что еще в начале военных действий святой отец пояснил и привил ему некоторые привычки. Например, что нет ничего зазорного в том, чтобы совершать утреннюю молитву на ходу, за своими обязанностями санитара.
- Разве это правильно, что люди страдают, я должен им помочь, а я трачу время на то, чтобы по всем канонам стоять где-то на коленях? Молятся не колени и не руки, а мое сердце.
Даже до сих пор случалось так, что времени на каждодневные обряды не было вовсе.
Тем не менее, месяц или больше спустя после переломной битвы Достий попросился у командира в увольнительную (отвоеванную деревню сделали опорным пунктом, и Достий пожелал, чтобы оставили его тут), заслышав, что неподалеку расположилась часть со священником. Достия отпустили, но времени у него снова было в обрез.
Там Достия наскоро назначили на сан диакона, совершив рукоположение на походном алтаре (к тому же, приходилось пару раз прерывать обряд, чтобы алтарь переставить – он мешал то пройти, то проехать). Облачения ему не дали и даже лоб мазнули водой вместо елея. По сей день Достий все смущался своего сана и старался лишний раз его не упоминать, не говоря уже о том, что подписывая бумаги (такое случалось, хоть и редко) он не знал, какой приход упомянуть рядом со своим именем.
Духовник помолчал некоторое время, когда Достий покончил с рассказом.
- Чего же ты стыдишься? – спросил он. – Того, что не отказался предать земле усопших?
- Но я даже в молитве запутался! И не мог я этого делать, я был всего лишь...
