-Когда я возвратился, на следующий день застрелился Георгий, – вздохнул Его Величество. – Я только под утро прикорнул, а через час-полтора пришлось подниматься, да на опознание ехать. Выстрелом череп разворотило так, что узнавать пришлось по рубцам…
Достий побледнел и сглотнул, поневоле вообразив себе эту картину.
– Свидетельство о смерти оформили честь по чести, в комнате порядок наводить принялись, я сюда вернулся сам не свой, тут-то меня Теодор и встречает. Я думал – уж всыплет, чтоб мало не показалось, потому что стоило бы. Но он тогда всех подробностей не знал – просто, оказывается, ему Баль сообщил, с какими новостями меня утром подняли. Давай, говорит, займусь панихидой и прочими делами, ты-то, небось, ни бельмеса не понимаешь, что вообще тут делать полагается. И прав, опять же, был. Я никогда сам такого рода делами не заправлял. Даже когда отец помер – свалил все на Синод, пусть их, вожжаются, у меня своих хлопот был воз и тележка… Так оно и вышло, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Теодор тогда как почуял, что больше некому, только он один и сгодится для этого дела – заговорил, отмер, к людям выходить стал. Все ему казалось, они глядят на его руку, хотя это глупость вообще-то. Сразу после войны и пострашнее бывали красавцы. Это он еще Дыбу не видел – тому осколками так лицо посекло, что родная мать не узнала… – монарх снова глотнул из стакана воды, и поболтал ее задумчиво, по привычке – будто в том стакане выпивка была.
-Я его стал выманивать хоть потрапезничать в столовой, из его-то каморки. Вбил он себе, понимаешь, в голову, будто там ему удобно! Как будто там хоть кому-то может быть удобно!.. Да под этой лестницей вообще надобно совки со щетками держать, а не людей… Ну да Теодора поди, уломай: стоял на своем до победного. Я уж и ковырял его, и с Балем советовался – что с ним делать, с таким. Будто в плену часть него самого осталась. Поиски наши, тем часом, шли ни шатко, ни валко: то одно отвлечет, то другое. А Теодор тем временем захандрил совсем. Напридумывал себе всяких ужасов, конечно. Но я время выкроил, своих поднял, пока концов не нашел, Баль картотеку всю перешерстил, хронику эту свою, но в конце концов, у нас сошлись показания. Мы в ту деревеньку потихоньку отправились, Теодору не говорили. Баль тогда так сказал – а ну как в итоге нуль выйдет, вдруг тебя там нет или ты уже почил в бозе, как тогда это сказать Теодору, которого уже надеждой окрылили? Этакая новость и убить способна. Так что мы ничего ему не сказали. А уж что было дальше ты и сам знаешь. Баль настоял, что сначала написать нужно, не то черт знает что выйдет: явились на ночь глядя двое проходимцев, и рассказывают небылицы о дворцах и столицах…
Достий, кивая, по мере рассказа, понемногу тоже соединял концы с концами, и в его голове история обретала все больше ясности, и все меньше в ней оставалось белых пятен.
-Я, опять же, думал, что едва только вы встретитесь – как все пойдет как по маслу. Ты обрадуешься, Теодор тоже, на радостях кровать сломаете… А вы прямо такими паиньками ходили примерными, что в округе молоко скисало. Ну, ну, не красней – что вот за манера у тебя такая? Как у тебя выходит краснеть от каждого слова-то?.. Ох, помню, попытался я тебя надоумить, так ты бедный чуть не под стол от меня спрятаться норовил…
-Но уж больно вы… смелый шаг мне внушали, – вздохнул Достий, запнувшись на сомнительном слове. Он по сей день смущался припоминать свой ночной визит к святому отцу – в сутане на голое тело.
-Может и смелый, – не стал спорить с ним монарх, – зато как помог-то! Нечто я не знаю, чего присоветовать!..
Достий подумал, что будь тут рядом Бальзак, он бы ядовито добавил, мол, «кто ж, если не вы», и Император бы гордо согласился.
-Ты вот, может, и не задумывался о таком никогда, – продолжал тем часом Его Величество. – Рассматривал свой шаг, как вольность какую недопустимую. А поставь-ка себя с другой стороны.
-С какой же это – с другой? – не понял Достий.
-Да со стороны человека, к которому приходят в подобном виде… Это ли не доверие к нему, это ли не самое лучшее доказательство своей уверенности относительно него?.. Говорил и повторю тебе… Лично я счастлив был. И полагаю, Теодор – тоже.
-Вы?! – опешил Достий, едва ли будучи в силах вообразить себе подобного рода «недопустимую вольность» в исполнении Высочайшего Советника.
-Разумеется. Оно-то конечно, когда спишь раз в трое суток и то урывками, и носишься, как угорелый, под обстрелом, не так от этого голода мучаешься. Но одному все равно несладко… Ну полно тебе краснеть. Я о том толкую, что рядом родного человека нет. Не обнимешь его, и он тебя не обнимет. Поначалу-то вовсе уснуть не мог спокойно – какое там «спокойно», Баля под боком нет… После, конечно, усталость свое брала. Как в столицу случалось вырваться – из рук его не выпускал. Так-то, конечно, и страсть жарче, но рано или поздно любая страсть оканчивается, а человек – человек остается.
