Наслушавшись таких пояснений, Достий лишь головой покачал, когда узнал – скоро во дворец к Императору пожалуют господа из Конгломерата, на важную встречу. Более того, речь на этой встрече пойдет об окончательном выведении войск с территории графств и передаче управления тамошним властям. Достий, всякий раз думая об этих визитерах, ёжился чуток – никак не мог забыть бледного, будто покойник, Императора, его заикание, и разрушенное крыло дворца. Может, приезжие дипломаты и не имели ничего общего с генералом Пансой, но настороженность вызывали. Да и если послушать Бальзака, они хоть на святых книгах клясться могли, эти дипломаты, – и врать при этом беззастенчиво. Про себя юноша решил, что раз уж приедут к ним гостить бывшие враги – он будет держать ухо востро, никаких непотребств не допустит! Оно и без него, конечно, хватало наблюдателей да охраны, но мало ли…
Так же, все не покидала его и недоуменная оторопь: как же так, уроженец этого самого Конгломерата тут пол-дворца с землей сравнял, едва не развязав новой войны, а Его Величество собирается войска с территории выводить?.. Бальзак и на этот вопрос ему ответ дал – услыхав, о чем толкует собеседник, отложил утреннюю газету, и спокойно разъяснил, что решения в таких переговорах – что-то вроде фигур на доске, их переставляют, в надежде получить самый выгодный результат. Ради долгожданного мира, пускай и установленного из-под палки, под угрозой учинить из самовольства отставного генерала настоящее светопреставление, и ославить соседей на весь белый свет, Наполеон готов был пожертвовать не только половиной своего дворца, но и еще очень многим. Переговоры же нужно свести к тому, чтобы империя осталась той стороной, кто выставляет условия, и чей голос будет иметь наибольший вес. Это, сказал Бальзак, все равно, что иметь за спиной увесистую палку, разговаривая со злым псом – пусть рычит и скалит зубы сколько влезет, лишь бы делал, что ему велено.
И еще одна истина, теперь уже авторства миледи Георгины, была неоспорима: в столице, и конкретно в императорской резиденции, развлекаться не умели. Если уж на свадьбе все словно не могли оторваться от своих обязанностей, то на вечернем приеме в честь визитеров и вовсе никто расслабляться не собирался. Господин Советник неоднократно упоминал, сколь важные политические дела решаются за бокалом шампанского.
Памятуя об этом, Достий окончательно заробел, входя знаменательным вечером в парадную залу – одну из тех, что пострадали от взрыва менее. В считанные дни здесь навели всяческий лоск, стены, «украсившиеся» выщерблинами, задрапировали кремовым атласом, свет искусно приглушили, чтобы скрыть трещины в куполообразном потолке – и вот, зала вполне была готова встречать сановитых визитеров.
Вообще же с самим выбором ее, этой залы, было изрядно мороки. Бальзак настаивал на том, чтобы дорогих гостей провести таки по местам «боевой славы», да дать почувствовать всю тяжесть ответственности, однако Наполеон только отмахнулся.
-Скажут еще, что запугиваю, – неприязненно буркнул он. – Ну их в качель, не желаю связываться. Найди что-нибудь попристойнее… Все равно что. Лишь бы они у меня в передней не топтались, а так мне без разницы.
И Советник нашел. Скрупулезно обошел все пригодные помещения, придирчиво изучив каждое – Достий знал это доподлинно, так как сопровождал его, посильно помогая. Попутно они составили новую опись, и теперь можно было сравнить, за какой срок какие работы были проведены. Конечно, обломки уже вынесли, однако так скоро восстановить бреши в стенах, и паче того – украсить их – было невозможно.
Достий видел списки материалов, каковые вменялось в обязанность закупить и использовать для восстановительных работ. Впервые он прочитал о таких дивных вещах, как черлень, гашеная валльская известь, иберийская мумия, келлерская земля, железный сурик и прочие. Бальзак вкратце о них поведал, пока черкал в своей копии перечня.
В конце концов, выбор пал на Гербовый зал. К нему вела пышная лестница, украшенная вереницей аллегорических скульптур, исполненных в эллинском стиле. Достия она смущала – несмотря на то, что, казалось бы, струящиеся одежды облекали Истину или Справедливость с голову до пят, хитрец-ваятель все же умудрялся расположить складки таким образом, чтобы оставить на виду все изгибы тела. К тому же то и дело норовил излишне заголить руки, а то и обнажить грудь какой-нибудь фигуры, что уж было совсем смутительно. Впрочем, должен был сам себе признаться молодой человек, уж пускай лучше так – эллинская древняя культура чтила телесную красоту – чем салонные потуги употреблять мифических героев в своих целях. Многие художники пользовались умозрительной вседозволенностью чужой культуры. До чего же смущали Достия все эти игривые наяды, зефиры, картины праздничных плясок, открывающие нескромным взглядам чересчур, на его вкус, много…
