-Если бы я знал все на свете, – рассудительно отозвался Бальзак, выбираясь из-под полога постели и принимаясь расстегивать собственный жилет, – о, если бы я знал, поверьте, мы не попали бы ни в одну из тех неприятностей, которые расставила на нашем пути жизнь… И она была бы невыразимо скучна. Думаю, как бы сильно вы ни любили, что бы за чувства ни испытывали, но такое существование подле всезнающего оракула было бы для вас невыносимым, – он стянул одежду с плеч и аккуратно повесил на спинку стула, и теперь повернулся к зеркалу, распуская узел шейного платка. Наполеон устроился удобнее, заложил руки за голову, наблюдая за открывшейся картиной, и заметил, едва наступила тишина:
-И все же – о чем я думаю, м?
Бальзак бросил на него скептичный взгляд, и опустил платок на туалетный столик.
-О том, чтобы посвятить еще какое-то время активным занятиям, и не выспаться к завтрашнему утру, – отозвался он, расстегивая собственную сорочку. – Хотя я позволю себе напомнить, что у вас завтра важное совещание, назначенное еще в позапрошлом месяце – по поводу городских коммуникаций. Предстоит заслушать доклад относительно прокладывания рельс, если мысль об электрических омнибусах все еще кажется вам привлекательной.
-Что мне кажется привлекательным, так это то, что я вижу перед собой, – хмыкнул неисправимый Наполеон. – Хватит там возиться, иди сюда, я сам с тебя все сниму, останешься доволен…
-И сбросите на пол, – вздохнул Советник. – Да, эта ваша очаровательная манера мне отлично известна. Нет уж, с вашего позволения, я разоблачусь более цивилизованно, раз уж у меня имеется такая возможность. Она мне нечасто выпадает, знаете ли… Ну, а пока я занят этим, вы могли бы мне точнее поведать, что же вы с Теодором оговорили. Если это не ваш взаимный секрет, разумеется.
-Да какой секрет, Баль… – Наполеон только отмахнулся. – Понимаешь, он… Он уехать же хотел.
-Да, это я уразумел.
-А я – нет. Ходил с утра, кипел: очень уж, понимаешь, дядюшка меня измучил, и сынок его туда же… Фискал, каких было поискать. Ну, в общем, злился я злился, а тут этого пройдоху из Синода недобрым ветром принесло. И как давай он мне рассказывать всяческие гадости о Теодоре!.. И что ходит он нос дерет, и ни в грош никого не ставит, даже собственных вышестоящих чинов, святых отцов, опору церкви, а уж обо мне-то и речи не идет… Ну я и не выдержал. Спустил его с лестницы, ты как раз тогда подоспел. Не ухвати меня за руку, пожалуй, и дух бы из него выбил, из ябеды такого. И я не раскаиваюсь! – неожиданно резко добавил он. – Ни капли! Он свое по заслугам получил! Что это за глупости, – и он протянул комичным фальцетом: – « прощайте врагам обиды ваши, подставляйте правую щеку...» Чушь!
- Да-да, ваша позиция по этому вопросу мне также известна, – кивнул, следя за ходом его мыслей, Бальзак. Он теперь стоял перед зеркалом в одной расстегнутой сорочке и орудовал гребнем, приводя в порядок волосы. – И что же далее?
-А далее черт Теодора принес. Я даже сначала обрадовался: ну, думаю, сейчас я одного святошу другому предоставлю, и пускай себе его Теодор пропесочивает, он умеет… А он, Теодор этот, уезжать собрался! – Его Величество стукнул кулаком по постели. – И такая меня злость взяла, Баль… Горечь такая… – он покачал головой.
-Вас никогда друзья не оставляли, – понимающе протянул Бальзак.
-И это тоже. И еще то обстоятельство, что я доброе дело хотел совершить. Ну пусть бы без должности своей при мне находился, эка важность... А он так меня понял – неужто думает обо мне то же самое, что и все прочие?.. В общем, наговорили мы друг другу там, Баль… Чего не стоило бы говорить. Но я-то себя знаю, да и ты мне сколько раз толковал, что нельзя торопиться излишне, особенно когда эмоции через край хлещут. Вот я и дал ему сроку до вечера. Вроде бы и ему, но как бы и себе. К тому времени сам поостыл, да и думаю – надо нам поговорить и все досконально выяснить. Коли скажет Теодор самолично, подтвердит мои опасения – пущай катится, что ж тут поделать. Лучше знать, чем не знать, хорошо, что выяснилось в таком пустячном деле, а не в чем посерьезнее… А ежели нет – то пусть растолкует мне, скудоумному, может, я чего не понимаю, так что с меня взять, я человек военный, говорю, что думаю… – Наполеон покачал головой, сминая крахмальную наволочку под собой. – Верно ты когда-то говорил мне: отец мой куда хитрее был, и юлить умел, и всяческие козни подстраивать, чтобы по его выходило. К старости, правда, раздражителен стал невероятно. Не мог совладать с гневливостью. Она-то, доктора говорили, его и погубила, удар хватил старика… Ну да я к тому это, что во мне хитрости не очень много.
-Вам и ни к чему, – улыбнулся его собеседник. – Мне по душе то, что есть, а не то, что могло бы быть, если бы да кабы.
-Ну вот… Сели мы с Теодором, налил я ему, и потребовал, чтоб он все выложил. Он и выложил… Знаешь, Баль, и он ведь дело говорит. Нельзя, наверное, с живыми людьми так. Помнишь, мы когда-то уж беседовали с тобой о том, как августейшие особы к окружающим относятся?
-Помню, Ваше Величество.
