- И не упрямлюсь я, – Достий потупился, чувствуя, как краснеет. – Я вам помочь хочу и не могу, а от этого совестно мне…
- Уж кого совестить, так это меня, – прервал его святой отец. – Ишь, исповедник… Набражничался, как распоследний сапожник, прости Господи… Да разве с Наполеоном-то от вина откажешься? Тот насильно вольет… Ох, Отец Небесный, хоть бы в последний раз такое мне испытать довелось… Три бутыли приговорили… Но и правда, иначе как вином язык не развяжешь, чтобы такое рассказать. Да и я бы тоже откровенно с ним бы не поговорил.
Достий выслушивал это и только моргал растерянно. Он не знал, как следует отвечать на такие речи, и не знал даже, действительно ли это так много, три бутыли, или не очень.
- Только я через порог – между тем вел Теодор далее, – садись, говорит, пей и рассказывай, куда собрался. Пока мне всю эту блажь не прояснишь – из-за стола не встанешь. Убийцей, говорит, считаешь меня?..
- Главное – что вы помирились, – осторожно напомнил Достий, уже сомневаясь, стоит ли дальше расспрашивать.
- Он меня, знаешь ли, просто спросил – а что бы я сделал на его месте? Ежели бы тебя в руках держал, когда нас в одной постели бы застали? Так и спросил прямо – убил бы?
- Но ведь это совсем… – Достий съежился еще сильнее, невольно представив себе подобную сцену – даже пальцы дернулись, как от прикосновения к горячему. За одно лишь мгновение он, сам того не желая, пережил в своем воображении сильнейший испуг, панику и горестное оцепенение. Наверное, Высочайший Советник тоже это почувствовал. Почему же, посетовал про себя Достий, раньше было о таком ему не подумать... Видно, беспокойство за любимого заслонило ему весь поднебесный мир в одночасье. Опять же, как и Бальзаку – беспокойство о благополучии Императора.
- Нет. Я бы тоже. Тоже, – Теодор прикрыл глаза, словно ему досаждала головная боль. – Я ведь убивал уже ради тебя.
- Не было такого! – Достий даже вскочил со стула.
- А война?
- Мы защищались!
- А ты? – духовник пронзительно взглянул на Достия. – Из-за чего тебе пришлось лишать других жизни? Из-за кого?
- Но…
- Ты за мной на фронт пошел.
Юноше не нужно было напоминать про войну и фронт. По сей день ему снились те времена, сны были редкие, короткие – но были. Достий радовался лишь, что ему не снится первая его жертва. И та самая передышка, когда нужно было забирать раненых с поля боя, когда Достий по привычке засунул за голенище старый хирургический скальпель. Он был никуда не годен из-за выщерблены на лезвии, и юноша использовал его, чтобы разрезать одежду на раненых. Внезапно набросившийся на него конгломератовский пехотинец с трудом держался на ногах, видно, был контужен, а еще ранен шрапнелью. Насмерть перепуганный Достий увернулся от направленного на него штыка и даже осознать не успел, как скальпель вонзился в человеческое тело как в кусок масла. Он толкал его все глубже и глубже, пехотинец начал задыхаться, кашлять, из раны со свистом вырывались кровавые пузыри. Солдат тщетно скреб пальцами горло, как будто мог достать скальпель, который уже скрылся в ране. «Ему больно, – подумал тогда Достий. – Ему очень больно». К горлу поднялась тошнота, от пяток к груди покатилась противная слабость. Позже, когда отец Теодор вернул ему скальпель, Достий подумал, что теперь ему нужно будет сохранить эту вещь, чтобы позже, когда будет мир и он останется жив, брать его иногда в руки и вспоминать минувшее. Но скальпель потерялся буквально через несколько дней. Что не мешало вспоминать минувшее.
- Мне все равно, – произнес юноша тихо. – То есть не все равно, а… Есть что-то важное. Настолько важное, что все остальное уже не имеет значения, или значение это ничтожно. И я по сей день не жалею, что за вами пошел.
- О том и речь, – тихо отозвался духовник. – Но все же не это самое плохое.
- Что же?
- Я сбежать хотел. Словно все это меня не касается. Понимаешь, Достий? Чуть было от ответственности не скрылся.
- Так ведь…
- Я духовник. Наполеон меня сам на эту должность выбрал. И я согласился. А чуть было деру не дал, когда трудно стало… Стыдно мне. Ни духовники, ни друзья – никто так поступать не должен.
Достий поерзал на стуле.
- Что же, раз Император вас в этом обвинил…
- Он не обвинял, и никогда обвинять не станет. Пояснил лишь, что за «разжалование» ему на ум пришло.
- Так он не хотел вас от должности освобождать?
- Хотел. Но лишь для того, чтобы мне легче было. Мол, раз ты на должности духовника так сердце надрываешь – долой ее, эту должность… А про императорскую корону свою так уже сказать не может.
- Он добрый…
- Добрый, да летит поперек всех в пекло... Не следует его оставлять. Бальзак ему иной раз мозги-то вправит, удержит. А я уж и разобиделся, и лыжи навострил. Век себе не забуду…
- Полно вам, ведь вы остались! Вы никого не бросили! Мы все вместе по-прежнему!
- Век себе не забуду, – повторил отец Теодор. – Ладно уж… Ты устал, небось, измотался весь с этими сборами. Благослови меня да ступай отдыхать.
- Да как же я вас… – Достий растерялся окончательно.
