-Ну вот и… – Наполеон запнулся, потому как в этот момент его Советник в конце концов покончил с приготовлениями и сбросил с плеч сорочку. Молча монарх протянул к нему руки, и, когда любимый, наконец, в них оказался – притянул к себе, прижимая грудью к груди, телом к телу.
-Вот так… – пробормотал он. – Так… Хорошо…
-Вы лежите на одеяле, – напомнил ему Бальзак. – Укройтесь. Не стоит рисковать и выстуживать рану, она еще слишком свежа.
-Да к черту эту…
-И мне не будет зябко.
После этих слов Его Величество все же завозился и устроился в постели как положено. Тщательно укутал любимого, все же не отпуская от себя ни на пядь, зарывался пальцами в его волосы и гладил светлую кожу, как будто сообщался с другим человеком посредством касаний, а не слов.
Все эти действия отнюдь не мешали Наполеону повествовать далее:
-Спросил я его: а кабы с тобой такая оказия вышла. Спал бы, держа в руках самое дорогое, что у тебя есть, и пробудился бы от того, что кто-то угрожает этому? И знаешь, Баль, он понял. Мы не так уж с ним и различны, с Теодором… Он потом, как принял на грудь хорошенько, такого порассказал мне…
-Например?
Император вздрогнул всем телом, ощутив над ухом этот короткий мурлычащий шепот. Погрузившись в темноту, Бальзак словно бы избавлялся от привычной своей сдержанности, точно снимая маску ее вместе с костюмом. Наполеон сжал его в объятиях сильнее, притискивая к себе, словно желая вплавить в свое существо, сделаться с ним единым целым, ощутить еще ближе.
-Баль…
-Да? – Советник почти касался монаршего уха губами, щекоча его теплым дыханием.
-Баль, ты хочешь узнать, чем дело кончилось, или соблазнить меня к чертям? – Наполеон жадно вжался в чужое плечо губами.
-Это зависит от вас, мой Император: чего ВЫ хотите больше, – темнота издала смешок голосом Бальзака. – Но вы отвлеклись. Что такого вам поведал святой отец, что вас так поразило?
-Да я-то думал, он тот еще скромник, – пояснил Его Величество. – Они же сдержаны очень, я имею в виду Теодора с Достием. Все у них будто через особенное сито проходит, как будто они не позволяют себе проявлять истинных желаний. И никак я не мог Теодору втолковать, что это сущее непотребство. Что нет, и не может быть никаких запретов между двумя любящими людьми, и что ежели для них двоих нечто нормально и даже желанно, нет, и не может быть никаких объективных причин, чтобы не совершать подобных действий.
-Ну а что же ваш духовник? – Император ощутил прикосновение к месту за ухом – проворные пальцы принялись почесывать его, словно настоящего кота, и он не сдержал звука нескрываемого удовольствия.
-Ммммм, он… Да каша у него в голове, понимаешь? Из вколоченных с детства запретов, из собственных нереализованных желаний, из нежности его к Достию, из сдержанности его этой вечной… Вот будь его ученик – уж прости за это слово – понаглее, так глядишь, и сорвался бы давным-давно наш духовный пастырь, да воплотил бы свои стремления. А он все боялся Достия спугнуть, оттолкнуть от себя, навредить ему. Словно тот дитя малое. Вроде бы и святой отец, и в душу самую заглядывать умеет человеку, враз отличает стоящего от гнилого внутри, а к самому близкому существу не смел так подступиться. Хорошо сейчас у них хоть немного с мертвой точки сдвинулось. Теодор понимать начинает, что вовсе он не отторгнет Достия своей истинной природой, что тот лишь рад будет, благодарен за доверие… Баль… Баль, что ты творишь…
-Слушаю вас.
-Да нет, змей подколодный, ты не только слушаешь… Ну, не играй с огнем. Я и так с трудом держусь, еще и ты дразнишь.
- Вам все еще больно? – теперь чужая ладонь накрыла упрятанную под бинт рану. Наполеон отрицательно помотал головой.
-Да я уже и забыл об этой ерунде. Тут другое. Не люблю я в подпитии с тобой баловаться, больно боюсь сделать, не рассчитать. Протрезвею, тогда уж…
-Ну и чем вы отличаетесь от своего духовника? – насмешливо поинтересовалась темнота над ухом. – М?
Наполеон не ответил, безмолвно скользя руками по чужому извивающемся подле него телу. Ему невыразимо приятно было сейчас все происходящее, и само осознание того, как льнет к нему любимый человек, как настойчиво он просит его ласки и внимания, как пробуждается его тело, едва лишь ощущая рядом его.
-Ничем вы не отличаетесь, – сам себе ответил Бальзак. – Ни на йоту. Будто отражения зеркальные. Ворчите на Теодора, а сами от него недалеко ушли…
-Доиграешься сейчас…
-Интересно было бы знать, до чего… – легкая ладонь от раненого места заскользила вдоль тела, вызывая у Его Величества приглушенный рык. – Кстати, – Бальзак вдруг прекратил дразнить Императора, перекатился на живот и заглянул тому в лицо, едва различая его выражение в темноте. – Вы так и не сказали, чем ваша дискуссия окончилась.
-Да чем она могла? Я напоил Теодора едва ли не до бесчувствия, а когда спохватился, уж поздно было. Так я его в опочивальню свел и Достию перепоручил, уложив. Надеюсь, назавтра худо ему не будет.
-Надейтесь-надейтесь…
