- Меня тоже, – отец Теодор устало потер затылок, и только сейчас Достий заметил, сколь невыспавшимся и осунувшимся он выглядит, и даже его волосы, похоже, еще не были расчесаны после сна. Достия вдруг осенила догадка, смущающая, считай, постыдная – вот как, Наполеон обустроил им ненадолго «гнездышко», где могли бы они хоть немного насладиться друг другом. Молодому человеку вспомнилась вчерашняя страсть любимого – едва-едва сдерживался он, чтобы не продолжить ласки и не довести их до естественного финала. Достий и сам потом уснул не сразу, и даже во сне мучила его та чувственная горячка, которую он уже совсем отвык утолять самостоятельно.
Потому на поцелуй он ответил покорно, терся о горячие ладони, испытывая контрастное ощущение мягкого бархата и суховатой кожи, а сам тем временем возясь с застежками на одежде.
Незнакомая постель была холодной, свет, бьющий в окна – слишком ярким. Возбуждение походило на озноб. Тело, хоть и получало желанную ласку, казалось онемевшим. Одежда, что не успели они толком снять, мешала. Едва уложившись в отведенное им время, оба принялись приводить себя в порядок, не нарушая смущенного молчания.
В коридоре, однако, духовник удержал Достия, едва тот собирался раскланяться с ним.
- Постой. Зайди ко мне, пожалуйста.
- Ох, можно ли? – Достий беспокойно оглянулся.
- Можно. Зайди, я очень этого хочу.
Достий прикусил губу и повиновался.
Едва они зашли внутрь, как отец Теодор требовательно, но мягко усадил на софу, а сам пристроился рядом, обнял и уткнулся в маковку юноше. Достий лишь повернул голову так, чтобы спрятаться у любимого на груди. Он вдруг почувствовал невыносимую горечь. Вроде бы то, что произошло меж ними в маленькой незнакомой комнате, и было приятно, но это было не более чем утоление плотского желания. Тело помнило прикосновения, до сих пор ощущало влагу от возбуждения, но для молодого человека это было чем-то жалким, скудным, словно корка хлеба, лежащая рядом с изысканным десертом.
- Святой отец, что стало с нашей любовью? Во что она превратилась? – тихо спросил Достий.
- С ней ничего не стало и не станет, – голос святого отца звучал мягко. – Просто пришло время очередных испытаний для нее.
- Почему сейчас было так… странно?
- Потому что должно быть иначе. Наполеон меня вчера увидал только – я в тот момент от тебя шел – как тут же обо всем догадался. И подсуетился, как видишь. Император всего лишь навсего решил нашу проблему так, как привык решать свои собственные, – духовник вздохнул, и в тоне его голоса Достию даже почудился легкий упрек. – Ну, то есть я сказать хочу, что для него что словами любовь выразить, что телом – все едино. У него и мысли не возникает, что где-то в уголке, который видишь в первый раз в жизни, и жадно-торопливо – это может быть неприятно или даже обидно. Что может быть обидного в любви?.. Но у нас иначе. Все иначе. Я не хочу получаса, я хочу всю ночь и немножко утра. И странные незнакомые комнаты не хочу, а хочу нашу постель, где мы засыпали бы вместе. И тебя хочу всего, от макушки до пяток. Хочу, а сам не знаю, скоро ли все это будет…
- И я хочу, – Достий вдруг осознал, что шло не так. Обычно они с любимым, наласкавшись, оставались рядом, нежились, согретые страстью, переговаривались тихонько, и ни один из них не испытывал желания ту же вскочить и умчаться по своим делам. Соитие без такого завершения казалось грубым, неловким. Наверное, и сейчас они сидели прижавшись друг к другу, пытаясь хоть как-то восполнить недостаток теплоты.
- И еще одно не по душе мне было.
- Что же?
- Ты молчал. Сейчас, в той комнате. Ни звука, почитай, не проронил.
Достий зарделся и даже ладонями лицо прикрыл. Он и сам заметил, что императорово “шуми, сколько вздумается” он в исполнение не привел. Скверно было вольничать в незнакомой комнате, и даже если им ничего в тот момент не угрожало – молодой человек не мог себя отпустить, сдерживал голос.
- У меня не получилось... – прошептал Достий, а сам ощутил – уже не только щеки у него пылают, но и затылок. По сей день его смущало то, как он разоткровенничался в постели тогда. С другой же стороны, молодой человек испытывал застенчивую радость от того, что его порывы воспринимаются святым отцом столь благосклонно.
- Ну полно, я понимаю. Мы зато с тобой знаем теперь, что нам обоим нужно, так?
