Отряд рассыпался. Через несколько минут послышалось осторожное царапанье лопаток о снег и глухой звук прикосновения железа к железу. Когда Ананий или Надводнюк надавливали ломом и костыль выскакивал из шпалы, в воздухе слышалось короткое: «лусь».
Сверху сыпал снежок, мягкий и нежный.
Прошло несколько десятков минут, и отряд тихо спустился с насыпи. Было уже за полночь. Гуще посыпал снег, мороз уменьшился. В лесу было тихо-тихо. Пахло смолой.
Воробьев слышал, как стучит его сердце. Глухо и отрывисто: тук!.. тук-тук!.. тук!.. Прошло еще несколько минут. Напряжение росло. Сердцу стало совсем тесно в груди. А вдруг советские войска начнут наступление раньше, чем подойдет сюда петлюровский бронепоезд? Тогда мы своих подведем… Михайло покрылся холодным потом… Связаться! Немедленно предупредить!..
Он посоветовался с Надводнюком.
— Павло! — шепотом позвал Дмитро.
— Есть!
Воробьев рассказал о своих опасениях.
— Пойдешь?
— Пойду!
Клесун торопливо пожал руку товарищам и исчез в темноте.
В напряженном ожидании проходило время. Каждая минута казалась такой длинной, как вечность. Где-то далеко в селе пропел петух. Ему ответил второй, третий… Перекликнулись, и опять стало тихо. Где-то слабо и одиноко залаяла собака. Безмолвно стоял лес. Кружились снежинки. Каждого волновала мысль: успеет ли Павло добежать до Макошина? Отсюда до моста пять верст. И никто не знает, сколько уже прошло времени после ухода Павла. Может быть — полчаса, может быть — больше…
Начали коченеть ноги. Холод пронизывал тело. Партизаны притаптывали, чтобы согреться. Они завидовали Павлу. Он бежит, и ему не холодно.
Пропели вторые петухи. Чувствовалась близость рассвета… Вот тогда на станции громче запыхтел паровоз. Партизаны насторожились. Надводнюк покрепче сжал ручку бомбы, отобранной у Никифора Писарчука… Паровоз на станции запыхтел еще громче — по лесу прокатилось эхо. Бронепоезд тронулся… Прошло еще несколько минут. Паровоз тяжело вздыхал, он поднимался в гору. Совсем глухо гудели рельсы. Ближе, ближе. Партизаны впиваются глазами в темноту и нащупывают черное пятно, быстро мчащееся по направлению к ним. Надводнюк уже видит жерла двух пушек. Жерла грозно смотрят на север… Бронепоезд вот-вот поровняется с ними. Партизаны вытягивают шеи, подаются корпусами вперед. Вдруг в воздухе загремело, затрещало, застонала земля. Колеса врезались в шпалы — бронепоезд сошел с рельс.
— Рота-а, пли! — приглушенным голосом крикнул Воробьев и бросил бомбу. Бомба тяжело ахнула. Затрещали винтовки. Темноту прорезали отблески огней и взрывов. С бронепоезда застрочил пулемет — нервно и дробно. Пули жужжали где-то высоко над головами партизан. Вдруг на рельсы лег луч прожектора.
— Тю-у-у-у… — просвистел снаряд и, перелетев над петлюровским бронепоездом, разорвался в лесу.
— Г-гах!..
Второй упал ближе, третий еще ближе. Петлюровский пулемет смолк. Петлюровцы, соскакивая с бронепоезда, удирали назад на станцию. Их догоняли лучи прожекторов и пулеметные пули. Отряд Воробьева и Надводнюка лежал под сосенками. — Ура-а… — покатилось по лесу и откликнулось где-то в чаще: «а-а-а»… Бой сразу утих. На место боя тихо подъехал бронепоезд «Советская Россия». С бронепоезда соскочили красноармейцы, вместе с ними соскочил и Павло. Сошел на снег командир — крепкий, широкоплечий человек, в кожанке, с биноклем на груди и маузером на боку.
Воробьев и Надводнюк с товарищами подбежали к командиру бронепоезда.
— Вам и вашему отряду выношу благодарность от имени советской власти… — командир пожал руку всем партизанам. — Передайте советское спасибо вашей девушке за революционную услугу!
При упоминании о Марьянке у Павла сильнее застучало сердце.
Светало. На сером фоне четко вырисовывались верхушки сосен. Возле взятого в плен петлюровского бронепоезда хлопотала инженерная часть красных.
Когда Надводнюк со своими товарищами вернулся в село, его там уже ждали пехотная часть и кавалерийский эскадрон. Красногвардейцев надо было разместить по квартирам. Но Надводнюк не успел дать никаких распоряжений. Школу, где разместился штаб, окружили крестьяне. Они наперебой приглашали красных бойцов к себе.
— Товарищ или как вас? — Мирон Горовой дергал за шинель высокого парня с лицом, густо усеянным веснушками. — У меня старуха напекла пирожков с сухими яблоками, и сметана есть. Идем!..
И Гориченко Гнат приглашал к себе красногвардейцев.
— Мы вас день и ночь выглядывали. Черт его побери!.. Ждали, как сыновей… Идем!.. — приговаривал Кирей.
— Хозяйка блины печет, ей-богу, правда. Кто ко мне?
— Насчет рюмки — извините, теперь нет, а еду горячую найдем.
— Э-э, хлопец, в фуражке холодно, уши посинели. Идем ко мне — папаху дам, от сына осталась… С немецкого фронта не возвратился… — говорил седенький старичок еще совсем юному бойцу.
Через несколько минут красногвардейцы завтракали. Их гостеприимно угощали хозяйки.
Надводнюк написал разнарядку на фураж и отправил Малышенко с верховыми к Писарчуку, Орищенко и Маргеле.
