После десяти часов вечера, часть дверей лаборатории запиралась. Если конкретнее, это были все палаты «пациентов» и комната лично «санитара Питера Балларда» — меры предосторожности доктора Бреннера. Плюс, чисто технически, Генри также являлся подопытным. Замок электрический, поэтому никаких шансов как-то взломать крепкую металлическую дверь ни у Генри, ни у других детей не было.
Но сейчас, когда по какой-то причине во всей лаборатории отключилось электричество, у Первого нежданно появилась отличная возможность.
Хотя, возможность для чего?
Мужчина остановился, не решаясь выйти за порог. Первым его порывом была попытка побега — но Генри быстро выбросил эту идею из головы. Света, может и не было, но была охрана. С сотерией у него не получится обезвредить даже самого хилого из них.
Санитар постоял с минуту, думая, как ему воспользоваться настолько редко выходящим случаем. И его озарило.
Одиннадцать.
Он почти не контактировал с ней уже месяц — со своим лучшим единственным другом. Все из-за доктора Бреннера и его чертовых наказаний. Санитар не хотел себе в этом признаваться, но факт есть факт — он боялся. Боялся боли, судорог и скотского отношения, к которому так и не привык со временем. Поэтому Генри на время ограничил себя во всех взаимодействиях с Одиннадцать, не считая строго рабочих. В те редкие моменты, когда девочка сама робко пыталась поговорить с ним, санитар позорно отводил глаза и словесно отталкивал Одиннадцать чем-то вроде: «прости, но мне пора» или «я не могу с тобой об этом говорить», да или банально игнорируя. Мужчина понимал, как сильно ранил девичье сердце, но к сожалению, не смотря ни на что, собственная шкура была ему дороже. Генри корил себя за это — за слабость, за то, что ведет себя как покорная сучка доктора Бреннера. В конце концов за то, что обижает Одиннадцать.
Тем не менее, сейчас ему наконец выпал шанс на очистку совести. Даже если она спит — а она наверняка спит, в такое то время, он хотя бы посмотрит на нее наконец, хотя бы робко коснется, хотя бы промямлит слова извинения, надеясь, что она услышит его во сне.
Это было импульсивное желание — но такое сильное, что Генри, пренебрегая всеми рисками, решился. До комнаты Одиннадцать было не так уж далеко, но если его засечет персонал или, не дай бог, сам Мартин Бреннер, простыми оправданиями ему не отделаться. В теории, он мог бы попробовать откупиться от какого-нибудь его условного коллеги, который по запросу Бреннера патрулировал коридоры лаборатории. Но в теории — а на практике, большая часть напарников Питера его недолюбливала. Мужчина очень старался быть фальшиво добрым, понимающим и отзывчивым, но люди, казалось, чувствовали все его презрение и ненависть к ним, которые выделяло его тело вместе с потом и слезами. С женщинами, конечно, проще — они всегда были менее рациональны, чем мужчины, и старались игнорировать эту темную ауру Питера, обращая внимание больше на его мягкие улыбки и красивое лицо. Но женщин среди персонала было мало, и шанс попасть на женщину в темных коридорах был гораздо меньше, чем нарваться на мужчину. Стоило Первому только подумать об этом, как он стушевался. Возникла мысль закрыть дверь и забыть, попытаться еще раз уснуть.
Генри не сразу переборол этот трусливый импульс, и только мысли о его любимом пациенте помогли ему одуматься. Его отражение — его лучшая подруга, разве он мог бросить ее сейчас, когда ему представилась такая отличная возможность? Конечно нет.
Поэтому Генри, наконец, собрался с силами и переступил порог своей комнаты, стараясь как можно тише прикрыть дверь. Быстро глянул по сторонам — никого и полная темнота. Посмотрел в негорящую линзу ближайшей камеры видеонаблюдения — очевидно, они тоже не работали. Прислушался. Тишина такая, что санитар четко чувствовал каждый толчок собственного бьющегося сердца. Как будто никто даже и не обратил внимание на отключение электричества, и вся лаборатория продолжала сладко спать. Но это, конечно же, было не так, и наверняка технический персонал уже решал возникшие проблемы. Мужчина не знал даже примерно, сколько у него времени — но надеялся, уповал хотя бы на час. Все-таки поломка явно была серьезная, иначе резервное питание быстро бы вернуло свет в здание.
Мужчина постоял в кромешной темноте, пытаясь к ней привыкнуть. Котом он, к великому сожалению, не был, и чтобы не запнуться о какой-нибудь порожек, тем самым привлекая к себе ненужное внимание, ему нужно было видеть перед собой хотя бы слегка.
На это потребовалось несколько минут, казавшихся вечностью в состоянии излишнего напряжения. Но в конечном счете, Генри наконец смог видеть, куда ступает его нога.
Каждый шаг отдавал неприятной дрожью во всем теле — и мужчине сложно было сказать, связано это было со страхом или все-таки с излишним предвкушением от встречи с Одиннадцать.
Он крался почти наугад и по памяти через темные коридоры подземной тюрьмы, прислушиваясь ко всякому шороху. Его могли засечь в любой момент — как бы мягко он не ступал, лабораторный кафель реагировал шумом на каждое прикосновение.