Его длинные ноги позволили оказаться возле кровати девушки за секунду. Он присел на край осторожно, чтобы не касаться подруги. Посмотрел на девичье лицо, спустился ниже. Задержал взгляд на чужих оголенных ногах — сглотнул и отвел глаза. Даже сейчас Одиннадцать была так красива и прелестна, что трудно было удержаться.
— Прости, я разбудил тебя?
Даже если это так, Первый не ощущал вину или стыд, наоборот, для него тот факт, что теперь Одиннадцать не спала, был просто отличен, и сейчас санитар ощущал приятное волнение от предстоящего контакта. Еще никогда они не оставались наедине так близко и так надолго. Однако этот формальный вопрос заставит наивную Одиннадцать подумать, что ему не все равно на нее и ее состояние — пусть это и была правда, все-таки свои желания Генри ставил на первое место.
Девочка покачала головой. Часто словам она предпочитала невербальные способы коммуникации — Генри такое не нравилось, но это была особенность ее закрытого и тихого характера. А еще иногда вынужденность — доктор Бреннер не любил, когда они разговаривали.
— Нет, — она промямлила, будто специально для мужчины рядом.
У нее был чертовски красивый тонкий голос, и Генри действительно не нравилось, что она почти его не использовала. Каждое ее слово, произнесенное так мягко и так спокойно, резонировало приятной дрожью с телом и душой санитара. Словно он разговаривал не с человеком, а с безвинным агнцем.
Генри уже открыл рот, чтобы ответить, но его прервали.
— Тебе нужно уйти, — Одиннадцать выпалила и резко отвернулась от друга.
Внутри мужчины кольнуло обидой и злостью. Тем не менее, подавляя эти эмоции, он спросил:
— Почему?
Санитар при этом нервно сжимал пальцами чужую белую простынь. Напряжение вернулось вновь, и Генри боялся, что его отвергнут, а еще боялся, что его поймают вместе с Одиннадцать. Времени было так мало, слишком мало, и растрачивать его попусту было нельзя.
— Папа, — Одиннадцать еле сдержала всхлип, — Он сделает тебе больно, если увидит нас вместе.
После ее слов нежность разом охватила Генри, тягучая потекла вместо лимфы по сосудам. Мужское сердце затрепетало от сентиментальности, мышцы лица расслабились в удовольствии. Его любимая девочка волновалась, заботилась о нем. Единственный человек, который дорожит им, которому на него не все равно. Это было, может, слишком сладко, но приятно до трясучки во всем теле, особенно ниже пупка.
Мужчина спонтанно пододвинулся ближе к Одиннадцать. Положил руку на ее плечо — девочка вздрогнула и робко попыталась уйти от прикосновения, но партнер не позволил. Он был теперь близко, почти вплотную. Девочка не очень любила, когда ее трогали, и Генри исключением не был. Хотя его она еще могла вытерпеть.
— Все в порядке, не волнуйся. Папа не узнает, — Генри хотел добавить «Во всяком случае, пока», но не решился. Он не хотел волновать свою девочку по мелочам.
Свободной рукой Первый аккуратно взял девушку за подбородок и повернул ее лицо к своему — она должна смотреть на него, а не на стену. Просто смотреть.
Однако теперь, было что-то еще — новое. Мужчина прищурился в темноте, присмотрелся. Быстро провел указательным пальцем по девичьей щеке. Влага.
— Ты что, плакала? Что-то случилось? — Генри нахмурился и придвинулся еще ближе, просто чтобы чувствовать ее тепло, так, как никогда раньше не чувствовал.
Одиннадцать слегка попятилась к стене — для нее все это было слишком. Девочка, к сожалению, не понимала, как сильно Генри скучал по ней, и как сильно хотел с ней физической близости все это время — конечно, без всякой грязи. В теории.
Для Одиннадцать такое было чуждо — она редко ощущала потребность в телесном контакте, и обычно это ее просто смущало и нервировало.
Генри знал, естественно, поэтому был предельно аккуратен.
Санитар убрал руку с женского лица, положил на пуховое одеяло. Он не хотел, чтобы Одиннадцать излишне напрягалась. Однако другая рука мужчины все еще лежала на чужом плече. И он все еще был близко настолько, что чувствовал идущий от девичьего тела жар.
— Кошмар, — наконец Одиннадцать робко прошептала и шмыгнула носом.
Генри уже хотел начать сочувственно успокаивать ее, но, что удивительно, девушка продолжила:
— Мне снился, — она остановилась на миг, сдерживая рыдания, — Ты.
Первый невольно улыбнулся. О, Одиннадцать тоже часто ему снилась. По-разному.
— У тебя были сломаны руки и ноги, вывернуты страшно, — девочка задыхалась и тараторила, проглатывая слова. Еще немного, и она сломается. — Ты корчился в судорогах и кричал, и много красного, все в красном, красном, — Одиннадцать прошибло, и теперь она, не сдерживаясь, плакала. Опять.
Истерику нужно сейчас же заканчивать. Генри было жалко свою девочку — а еще это отличная возможность стать ближе. Во всех смыслах.