И тут дошло дело то ли до блинов, то ли до пирогов, которые супруга положила в корзину, а он, разумеется, немедленно выхватил и швырнул обратно, а парень, на свою беду, очень тихо сказал, что ему хочется этих самых блинов или пирогов…
Папаша возликовал, ощутив почву под ногами. До этой секунды все молчали, и его красноречие и эмоции явно пропадали даром. А тут такая удача!..
– Да ты знаешь, как я вкалываю?! Я сутками сижу на этой гребаной работе! А для чего, спрашивается?! Для того, чтоб ты блины жрал?! Отвечай! Для этого, да?! Не-ет, голубчик, так не пойдет! Ты будешь жрать, а я вкалывать?! Нет, ты не отворачивайся, ты на меня смотри! Я тебя кормлю!
И так далее и тому подобное, и во всех вариациях, и не хочу я продолжать, потому что противно.
Парень слушал, опустив лицо, и уши у него горели, и дрожали длинные девчоночьи ресницы. Нет, он не плакал, конечно, он ведь совсем «большой» и к спектаклям такого рода наверняка привычный, не в первый раз и не в последний, чего там, переживем!..
Пока он выступал, мамаша догрузила корзину и направилась к кассе, папаша устремился за ней, и парень поднял голову. И посмотрел на меня, а я посмотрела на него.
Я не знала, как его утешить, чтобы не сделать хуже. Ему и без меня было неловко и стыдно, и уж точно расхотелось и блинов и пирогов, и любое сочувствие только добавило бы страданий и унизило еще больше, а ему уже достаточно унижений для одного вечера.
Что мне было делать? Я пошла в отдел игрушек и разыскала там самого большого и самого дорогого медведя. Покупать игрушки в таких магазинах – идиотизм и нелепость. Очень дорого и бестолково, но я должна была его купить.
Я влетела домой, втащила за собой медведя и кинулась обнимать первого подвернувшегося под руку сына – подвернулся старший – и совать ему медведя. Он страшно удивился, а я целовала его девятнадцатилетнюю изумленную морду, а потом, громко топая, прибежал младший, и его я тоже целовала и обнимала, и говорила им, как я их люблю и какое счастье, что они у меня есть, и сейчас, сейчас мы все будем пить чай с тортом, и станем смотреть кино, хоть до самой ночи, и разговаривать о хорошем, и мечтать, как в отпуск поедем, все вместе.
Они не догадались, конечно, что я утешаю вовсе не их, а того мальчишку из магазина, который уже не первый год гнусно объедает своего папашу!..
И мы пили чай, и ели торт, и смотрели кино, и оранжевый медведь сидел на отдельном стуле, и все у нас было как у людей.
Весна! Слово-то какое! Волшебное! Точно облако цветочного аромата с легчайшими полупрозрачными крыльями плывёт над землёй! И всякий, кто узрит его или вдохнёт его благоухание, тотчас счастливым делается!
Анатолия Витальевича Тарова оно буквально объяло с ног до головы! Оттого и настроение у него было не просто хорошим, а великолепным! Оно и немудрено! Ведь он завершал свою трудовую деятельность. И радовался этому, как несмышлёный ребёнок. В общем-то, это было вполне объяснимо, если учитывать то обстоятельство, что работа его, мягко говоря, была не совсем обычной. Она хоть и шла у него ровно, без сучка и задоринки, и заработать позволяла немалые деньги, всё ж таки имела большой недостаток, ею не то что нельзя было похвастаться, её приходилось на протяжении всей жизни скрывать от окружающих людей. Не поймут, осудят.
Из-за этой работы и личная жизнь Тарова пошла наперекосяк. Жену свою он просто обожал, да и женился он на своей Лидочке по большой и, как ему тогда казалось, взаимной любви. И жили они первые годы душа в душу. Жена, если и выказывала ему своё недовольство, то только по поводу его отъездов из дома. Говорила:
– Толя, смени ты эту работу! Найди такую, где нет командировок. Твои отлучки меня огорчают. Я сильно скучаю, и вообще…
Он, как мог, объяснял ей, что сменить работу не может по двум причинам: во-первых, его с этой работы не отпустят, а во-вторых, он ничего другого делать не умеет.
«Считай, не хочет», – думал он про себя.
А тут дочка у них родилась. Не девочка, а настоящее чудо! Волосы льняные, глаза синие-пресиние! Ни у кого, кроме своей дочери, Анатолий таких глаз не видел. Он сразу же стал называть её Синеглазкой, а ещё своим ангелочком.
Когда он смотрел на своего ребёнка, у него от счастья кружилась голова. На глазах выступали слёзы радости. Он поднимал их к небу и шептал:
– Видно, я в прошлой жизни что-то очень хорошее сделал.
Может, и сделал, кто знает. Проверить же это возможности не было никакой.
Во всяком случае, если и сделал хорошее, то в прошлой жизни. А в этой…
