— Время! — оторвал от локтей лицо, распахнув глаза, коротко распорядился Фанкиль. От усталости, ожидания и духоты его тоже сморил сон. Резко выпрямившись, он протянул руку и выключил будильник. Было уже далеко за полночь, в южном крыле здания, где располагались кабинеты высокого начальства криминалистические лаборатории и прочие отделы, которые работали преимущественно днем, стало совсем безлюдно и тихо. Все же остальные звуки огромной полицейской комендатуры, что могли пробиться сквозь толстые кирпичные стены и окованные медными полосами двери, заглушал шелест тополей за окном, терзаемых непогодой и ливнем.
— Проснулись — мрачно констатировала Инга. Привычным жестом держа в штативе за горлышко колбу, она поводила ей над газовой горелкой, заваривала крепкий, обжигающий ноздри, бодрящий напиток. Терпкий и дымный аромат пережженных тут же в фарфоровой чашечке и перемолотых в аптекарской ступке кофейных бобов заглушал все остальные запахи лаборатории. Рядом стояли три мензурки. Закончив кипячение, Инга налила всем троим и, предварительно убрав в цветастый конверт пластинку, смахнув с нее на пол остатки белого порошка, поставила мензурки на вращающийся граммофонный диск….
— Контакт?
— Есть.
— Разряд.
— Есть.
— Отклик есть?
— Нет.
— Перезаряжаем по новой.
— Разряд. Есть. Отклик?
— Нет.
— И совсем как неживой — устало покачал головой Фанкиль и отпустил ручку электрического генератора, выпрямился во весь рост — похоже на мертвых все-таки не действует…
— В документации сказано что должно подействовать. Возможно, уже произошли необратимые изменения коры головного мозга… не может же такого быть, мы умертвили его в соответствии с формулой и инструкцией, вот время… — скептически прищурилась Инга, словно проверяя себя, пролистала журнал, подцепила закладку своей книги, продемонстрировала пальцем одну из таблиц, сверилась с ней, и с мрачной насмешкой заключила.
— И ни барабаны, ни кальян, ни зубной порошок не помогли.
— А что мои барабаны-то?! — вскочил, задергал плечами, крикливо возмутился доктор — мне нравится такая музыка! И вообще для трупов живые нужны, с граммофона им не годится!
— Да. Кот у нас есть. Осталось позвать того гуталина с бубном из клетки — оттягивая веки и заглядывая в мутные мертвые глаза, заключил Фанкиль — некстати эта гроза случилась. Но у нас не было выбора. До завтра его мозг бы испортился. Но агент должен был хоть как-то подействовать.
— Думаю это из-за искажения — демонстрируя дрожащие маятники на полке над лабораторным столом, пояснила Инга — консервирующий раствор или антикоагулянт изменил свойства и труп стал непригоден к оживлению.
— Вообще эта Б-серия специфическая — налил себе еще кофе и выпил Фанкиль — обскуративно устойчивая конечно, но для людей из-за побочных эффектов не всегда годится. Ничего. В конце концов мы в поле, работаем, с тем, что имеем. И другого варианта у нас и не было. Промедлили бы, был бы у нас второй сынок Ринья… Все, заканчиваем с ним, Инга, возьмите анализы, напишите для мэтра Тралле внятный отчет, сделайте биопсию, замеры и рапорт, отправим образцы в командорию. Пусть там разбираются, почему не получилось. Я за носилками. В печку его и домой, поздно уже.
Через некоторое время, когда все возможные тесты уже были завершены, и было окончательно очевидно, что пациент не подает никаких признаков оживления, явились двое худощавых и жилистых, облаченных в грязные черные докторские саваны, служащих медицинского отдела. Отвязали от стола, взвалили на носилки труп и вынесли вон из лаборатории. Фанкиль пошел с ними.
Они спустились в подвал. Прошли темным, ведущим через все здание, точно таким же как и на первом этаже, коридором с просторными кирпичными сводами и множеством арок и дверей, за которыми находились кладовые и арсеналы полицейского дома в северное крыло комендатуры и вошли в окованные медью ворота ведущие к леднику, где складировали умерших. Тут, в просторном зале с перегородкой и окошком, как в канцелярии наверху, с конторкой и большими столами для покойников, оформляли, опознавали и сортировали тела, которые привозили сюда со всего города, если на них имелись признаки насильственной смерти. В дальнем углу зала темнел массивный железный цилиндр кремационной печи, в которой сжигали медицинские отходы и неопознанные части тел.
Над рабочим местом смотрителя тускло горел один единственный газовый рожок. За столом сидел вахтер. Грыз бутерброд, бесцеремонно наливал себе из бутылки мутно-белую, похожую на самогонный спирт-первач, жидкость. Он приветствовал рыцаря, не вставая, поклоном, но на вопрос Фанкиля только безразлично ответил.
— Угля нет. Ждем. Не завезли. У меня и так на очереди два десятка тел. Бросайте на ледник, если свежий, завтра из медицинского заберут — и без тени улыбки пошутил — котлет из него на ужин сделают.
— Этого надо сжечь — настаивал Фанкиль.
