Когда Мариса поднялась в комнату Вертуры, то с каким-то сожалением для себя обнаружила, что в ней никого нет, шторы задернуты, как она сама и оставила их в прошлый раз, а в самой комнате темно и как-то уж совсем холодно, неуютно и сыро.
Мариса тяжело вздохнула — пока она шла она вся промокла насквозь, не помогли ни толстый длинный плащ, ни зонтик. Нащупав в темноте стул с высокой спинкой, она поставила на него свой саквояж, что собрала еще днем в своей комнате на квартире леди Хельги, зажгла керосиновую лампу на столе, сняла плащ, повесила его на вешалку. Набрала щепок, которые с прошлой растопки остались у поленницы, зажгла свечу, накапала на отсыревшую газету воска и затопила печь. Когда щепки разгорелись, подложила дров и прикрыла модную, полупрозрачную, изготовленную из жаропрочного матового стекла, дверцу. Присела на кровать перед ней. Огонь затрещал, полился радостным живительным светом. От его трепетных рыжих сполохов, что вскоре весело заиграли на стенах и потолке, все преобразилось. Поток ароматного, отдающего смолой и горьким дымом жара быстро отогрел замерзшие руки и колени. Стало уютно и тепло — почти как у себя дома — подумала Мариса.
— Здесь нет кофейника — внезапно спохватилась, сказала себе Мариса, как-то сразу догадавшись, чего не хватало ей здесь все это время — кто тут жил, раз не пил кофе? Что за человек!
Она поставила на печь чайник. Рядом, на край, чтоб просохли, пристроила свои старые, давно прохудившиеся, сапоги. Достала из корзинки зеленщика конверт с чаем, насыпала в фужер щепотку чаинок, чтобы залить их кипятком и разбавить ликером из бутылки.
— На ярмарке надо будет купить меду — подумалось ей. Скоро будет совсем холодно и будет постоянно идти дождь, будет сыро и можно легко заболеть…
Она открыла свой саквояж, переоделась в сухую одежду. Свою длинную черную тяжелую юбку и нарядную красную рубаху с широкими рукавами, украшенную собственноручно расшитыми желтыми и серебряными цветами на груди. Посмотрелась в зеркало, с сожалением взялась за свою перевитую траурной бело-синей лентой косу, расчесала, оправила длинную челку, уложила посимпатичнее. Брызнула духами себе на волосы и грудь, попыталась улыбнуться. Но получилось плохо, если не сказать, что фальшиво. Тогда она зажмурилась и, представила, как придет Вертура, захочет обнять ее. Она наигранно-жеманно отвернется, но все же позволит ему взять себя за плечи, постарается сделать серьезное лицо и не улыбнуться, словно у нее есть к нему какое-то чрезвычайно важное дело. А он будет спрашивать, что с ней такое и почему она то ласкова с ним, то злится. От этих мыслей ей самой стало смешно и весело. Она открыла глаза и снова посмотрелась в зеркало, улыбнулась своему отражению.
Она подвинула стул, подсела к столу и достала из поясной сумки свои рукописи. Подложила под них несколько черновиков, чтобы не скрести пером по столешнице. Закурила трубку, с трудом открыла присохшую пробку чернильницы, что стояла тут, наверное, с незапамятных времен, окунула в нее перо.
— Какая чепуха эти ваши каннибалы, Лео! — внезапно подумалось ей. Мариса выдохнула дым, сложила листок вдвое и положила его к черновикам, которые она комкала, чтобы потом почистить ими трубку или отереть от грязи сапоги.
Гроза громыхала где-то далеко на севере. За окном лил дождь. В печи с треском горел огонь. Мариса оставила письмо, погасила лампу, легла на мягкую кровать, заложила руки за голову, совсем как Вертура, положила ногу на ногу и уставилась в рыжий от сполохов пламени потолок. Приятные мысли наполнили ее сердце.
— Как хорошо, здесь никто не мешает, никто не теребит… — внезапно подумалось ей — а что я вообще ссорюсь с ним?
Пришла ей в голову внезапная мысль. Ведь сейчас он где-то едет на коне сквозь хлещущие в лицо дождь и ветер, или пережидает непогоду в сырости и темноте и, наверное, думает о ней.
— Точно думает — сказала она себе — я это чувствую, иначе быть не может.
