Виктор без особого энтузиазма поднялся со стула и вышел в коридор, механически отметив, что кум, упомянув Валентину, уж как-то заговорщицки на него посмотрел.
«К чему бы это», — думал он, шагая чуть поодаль Семеновны.
Возле кабинета врача, где фельдшерица Валентина вела прием больных, сидели двое. Крупный, сбыченный осужденный из второго отряда Сафонов, скрючившись, держался двумя руками за живот, второй — маленький, подвижный, похожий на цыганенка Клевало, более известный в зоне, как Шнырь, бережно поддерживал Сафонова, кличку которого Виктор почему-то не мог вспомнить.
Лицо Сафонова не было лицом больного человека, хотя он старался изобразить на нем неземные муки. Виктора это не удивило. Он уже привык к тому, что санчасть в колонии не только заведение, где могут оказать медицинскую помощь, но и место, где можно спрятаться, отдохнуть и где каждый старается выставить напоказ свои страдания, а если таковых нет, то придумать их.
В кабинете Валентина заканчивала слушать очередного больного. Она стояла перед ним и прикладывала фонендоскоп к его груди. Больной старательно хрипел всеми легкими, во всю спину его была выколота картина «Бой Челубея с Пересветом». Вздыбившиеся кони, искаженные лица всадников, тревожные с полутонами облака говорили о высоком мастерстве того, кто создавал эту картину.
Визит лейтенанта и старой бабы из бухгалтерии был для больного явно не ко времени, потому что, имитируя сквернейшее состояние и преувеличивая симптомы болезни, которая известна, как бронхит курильщика, он намеревался выпросить у фельдшерицы стандарт «терпикондрата»[16]. И вот все рушилось, потому что пришли посторонние и фельдшерица, конечно, не даст ему целый стандарт, а выдаст таблетку и скажет, чтобы за следующей пришел вечером.
Так и вышло. Просящий взгляд пациента был оставлен без внимания. Он ушел с обидой на лице, а Валентина, усадив пришедших, спросила:
— Что произошло?
Валентина могла и не спрашивать, потому что щеку Семеновны разнесло так, будто ее укусила пчела.
— Жубы, — запричитала Семеновна, — а тут отчет составлять надо, а-а…
Закончить фразу она не успела. Дверь со скрипом отворилась, и Шнырь ввел в кабинет согнувшегося пополам Сафонова. Виктор посмотрел на него и вспомнил его кличку…
Капитан Внучек был в квартире один. Жена с утра ушла к секретарше отделения Байметовой, у которой была чуть ли не единственная в городе подшивка «Бурда-моден». Внучек вымыл пол, вылил грязную воду в унитаз, сполоснул ведро, принял душ, завалился на диван и стал ждать жену, мучаясь от безделья.
Должность Внучека, если заглянуть в штатное расписание Каминского горотделения КГБ, значилась очень длинно — старший оперативный уполномоченный, в Каминске он работал всего три месяца, первый из которых, как и положено, он прожил в гостинице, следующие два в общежитии местного техникума. В конце декабря подошло время очередного отпуска и к нему из Н-ска приехала жена. Общежитие не то место, где можно принять молодую женщину, считающую, что ее муж переведен в Каминск «на повышение». А раз так, то Внучек договорился с одним своим другом, имевшим однокомнатную квартиру, пожить пару-тройку дней у него. Друг перебрался в комнату Внучека, а Внучек встретил и препроводил жену в квартиру друга, где они прожили три дня и сегодня собирались уехать в Н-ск, а оттуда с «поездом здоровья» в Лужбу, которую энцы не называли иначе, как сибирской Швейцарией.
— Горы, солнце, искрящийся снег — все это запомнится тебе на всю жизнь, — говорила жена. Она до замужества ездила на Алтай «в составе такого же поезда».
Внучек сладко потянулся и посмотрел на две сумки с теплыми вещами, поверх которых были привязаны новенькие ботинки для лыж, еще без дырочек на подошве. Ботинки были куплены специально для поездки, их можно будет приспособить к любому креплению.
Зазвонил телефон, Внучек снял трубку, надеясь услышать голос жены, но ошибся.
— Федор Степанович?
— Да, — сказал Внучек.
— Еле вас разыскал, — обрадовался шеф.
Внучек был опером, и оперативная интуиция мгновенно подсказала ему, что горы, солнце, искрящийся снег и смех Наташки для него не приятное будущее, а несбывшееся прошлое.
— В Тараканино, — говорил, между тем, шеф, — двое или трое заключенных захватили заложников. Шеф, в отличие от Внучека, не работал в местах лишения свободы и не знал, что в СССР нет заключенных, а есть только осужденные…
— При чем тут мы, — перебил его Внучек, — до Тараканино сто пятьдесят по прямой, а по кривой и того больше.
— Начальство звонило из Н-ска, — сказал шеф, — просило отслеживать обстановку и войти в штаб по освобождению заложников.
— Мне собираться в Тараканино?
— Да нет, — возмутился шеф непонятливости подчиненного, — штаб создают в Каминске, в СИЗО[17].
— Но я в отпуске, у меня на руках билеты в Лужбу… меня жена съест, — сказал Внучек, а про себя подумал: и чего бы тебе самому не войти в этот штаб…
Однако шеф тоже был опером, он угадал мысли подчиненного.
— Федор Степанович, вы же единственный специалист по местам лишения свободы… сбор через полчаса в следственном изоляторе…
