Глушак, которого сверстники раньше и за человека не считали, вернувшись домой, стал «авторитетом» и предводителем шпаны стапятидесятиквартирного. Подростки, которым предстояло пройти то, что уже прошел он, заглядывали Глушаку в рот, когда он рассказывал о житье в армии и о том, как он от этого житья ловко уклонился, «закосив под дурака».
Полудебил Глушак быстро вошел во вкус своего нового положения. В нем неожиданно для всех вдруг проявились недюжинные умственные, а точнее организаторские способности. Он ловко дергал за ниточки подростковой солидарности и круговой поруки, сам в драках и многочисленных пакостях не участвовал, был всегда подчеркнуто вежлив с участковым и при проведении подростками «крейсера» какой-нибудь крупной акции, переходящей грань уголовной ответственности, имел надежное алиби. Но весь Каминск понимал, что ни одна такая акция не проходила без его ведома. Во всех набегах, обираловках, избиениях предателей, к которым относились проштрафившиеся члены кодлы, и конкурентов, к коим относились все, кто в состав кодлы не входил, чувствовалась его рука, рука человека, униженного жизнью и жестоко и подло мстящего за это унижение.
Федя обогнул громаду «крейсера», прошел мимо бетонного забора, огораживающего «замороженное» строительство очередного «крейсера», на которое у города не хватало средств, миновал надпись на заборе «КПСС — к суду!» (надпись была вкладом глушаковцев в процесс демократизации Каминска. Федя знал это, на то он и опер). Выполнена надпись была аршинными буквами и зеленой краской, как раз той, которой спившийся дворник «крейсера» пытался покрасить ободранные панели в подъездах.
«Отправил ли дежурный милицейскую машину за экспертом и следователем?» — думал Федя, подходя к главной улице города, на которой располагался горотдел. Его дежурный, конечно, не имел в виду вообще, поскольку в инструкции, помещенной у него под стеклом, оперуполномоченный КГБ не значился, следовательно, посылать за ним машину необязательно: с бензином в отделе всегда была напряженка, а уж сейчас…
Федя вышел на главную улицу и посмотрел в сторону здания милиции. Предположения его полностью оправдались — машины перед крыльцом райотдела не было.
«Уехали…»
Он перешел улицу, намереваясь зайти в отдел и поговорить с дежурным о происшествии более предметно, как вдруг увидел автобус. Впрочем, для городского автобуса было слишком рано — движение в Каминске начиналось в шесть, точнее, должно было начинаться, но водители выезжали на линию на полчаса позже.
Однако нет — это был автобус: габаритные огни пазика горели четко, и ошибка исключалась. До остановки было метров сто, и Федя побежал. Сотку он пролетел секунд за шестнадцать, но все же опоздал: водитель уже тронулся, но, видимо, заметив бегущего, притормозил и открыл переднюю дверь. Внучек с лету запрыгнул в нее и споткнулся о ноги долговязого парня. Долговязый спал, сидя на сиденье, перегородив ногами проход. Он был в брезентовой робе, шлеме, какие носят сварщики, и огромных, сорок пятого размера сапогах. Чуть дальше от него на сиденьях развалились трое его товарищей в таких же робах и сапогах, только без шлемов.
«Командированные из общежития, — подумал Федя, — на смену едут».
Стойкий запах спиртного витал в салоне: парни были пьяны и агрессивно настроены.
— В переднюю дверь только инвалиды ходят, — сказал один из них, среднего роста крепыш, в котором можно было угадать лидера.
— Не трогай его, Колян, — сказал другой, с огромной родинкой на щеке, — это мент…
— А фули, — запетушился крепыш. — Раз мент, то ему все можно?
Он попытался встать, но парень с родинкой и третий, лица которого не было видно, так как голова его лежала где-то на груди, словно держалась не на шее, а на веревке, повисли на покатых плечах крепыша, и все трое грохнулись на пол.
Долговязый, почувствовав возню, открыл глаза, невидящим взглядом осмотрел салон и произнес еле ворочающимся языком:
— Ка-азлы, в натуре…
На большее его не хватило, он снова закрыл глаза и уронил голову на грудь, почти так же, как и тот, лица которого не было видно.
Пока троица поднималась с ругательствами с пола, Федя прошел на заднюю площадку.
Прекрасного настроения, ощущения нужности людям и причастности к большому и важному делу как не бывало. Кровь прилила к Фединым щекам и ушам, руки подрагивали, а мозг стал искать вариант компенсации оскорбления. «Справиться с четырьмя, хотя и пьяными, не так-то просто, но можно хорошенько врезать крепышу, а там — будь что будет», рассуждал наш герой так, как на его месте мог рассуждать любой житель Каминска, считающий себя нормальным мужиком. Однако нормальный мужик существовал в нем недолго: уже через минуту его вытеснил опер. Опер бесцеремонно заявил, что оскорбление придется съесть молча: он просчитал развитие ситуации на три хода вперед. Нет, он не испугался возможных последствий самой драки: непременных синяков, которые по-научному именуются кровоподтеками, или даже серьезных повреждений. Он увидел отдаленные последствия.
