Но прошли полгода, потом еще полгода, потом еще, и Федя свыкся с мыслью, что это тоже его участок, и даже мысленно не разделял его с родным. Он также свыкся с мыслью, что работает за двоих, а иногда за троих, потому что у шефа в самые критические моменты, когда работы было невпроворот, а нужно было еще и ехать куда-нибудь к черту на кулички в соседний район, вдруг начиналась тахикардия, кружилась голова и проявлялись симптомы болезни, которую бывший отделенческий водитель, не сработавшийся с Карнауховым, называл воспалением хитрости.
Но Внучек не жаловался на жизнь: ему нравилось делать то, чего, например, не мог сделать его начальник либо кто-нибудь другой, ему даже нравилось работать за двоих, нравилось чувствовать свое превосходство над другими, опять же — нужность людям, а то, что люди этого не знали, придавало его работе ореол подвижничества и романтики. Той романтики, под флагом которой росло его поколение и которая бросала молодежь строить узкоколейки, осваивать целину, ехать на Мангышлак и БАМ.
Начальство в Н-ске ценило Внучека и не только за то, что он мог много работать. Внучек был талантливым опером, а такие нужны начальству: как ни приятны карнауховы, как ни полезны тем, что могут раздобыть любой дефицит, работа держится не на них, а на таких, как Федя.
Правда, Федя еще не знал, что судьба талантов всегда печальна, и в КГБ тоже. Они редко поднимаются на вершины служебной лестницы, потому что постоянно нужны непосредственным начальникам и те охотно выдвигают на повышение менее способных сотрудников, оставляя при себе тех, кто умеет и хочет работать. И эти умеющие работать, как девицы, которых вовремя не выдали замуж, в конце концов становятся старыми девами и к сорока-сорока пяти годам уже не нужны ни бывшим начальникам, ни тем, кто пришел им на смену.
Федин талант заключался в умении находить общий язык с другими людьми. Он мог без натуги найти ключик к любому человеку и получить нужную информацию от любого, независимо от его возраста и пола, национальности, размера заработной платы или иного дохода, независимо от того, принадлежал ли этот человек к сливкам каминского общества и ездил на черной «Волге», или относился к низшим слоям, не имел жилья и питался отбросами.
В участок Феди входили три района, о которых он знал почти все, потому что только недалекий человек полагает, что опер собирает лишь относящуюся к его работе информацию. Он не может сразу оценить, какая информация относится к работе, а какая нет. Он, как врач, собирающий анамнез, сначала пытается получить как можно больше сведений, а уж потом отобрать из них относящиеся к делу и, таким образом, подтвердить или опровергнуть тот или иной диагноз.
Работа опера в глубинке отличается от работы опера в большом городе, а тем более в столице, как работа фельдшера в деревне от работы врача в крупной городской больнице. У фельдшера нет необходимого диагностического оборудования, помощников в виде экспертов, лаборантов, сестер, ему нельзя надеяться на помощь коллег: нет их в нужный момент, а когда прибудут, чаще всего бывают не нужны, а лечить ему приходится все — от ангины до геморроя.
Профессии своей Федя не стеснялся, считая ее такой же, как и другие профессии. А плевки в кагэбешников — в последнее время их становится все больше — объясняет вполне человеческими причинами. У нас все, кто приходит на смену кому-нибудь, умнее своих предшественников и собираются начать жить с нового листа. А ведь еще Екклесиаст говорил…
Но вернемся к тем, кто пытается каждый раз начать жить сначала. Это они считают себя способными мгновенно решить все проблемы и полагают, что человеческие профессии делятся на нужные и ненужные и даже вредные. В свое время так делили представителей фауны: в правом столбике полезные, а в левом вредные…
Реформаторам и в голову почему-то не приходит, что не может человек по собственному желанию ввести или отменить какую-нибудь деятельность. Деятельность и служение ей, то есть профессия, рождаются спросом. А спрос на профессию Внучека существует с тех пор, как человечество стало помнить себя. Человеческое общество для своей защиты создало дубинку под названием государство. Использовать силу государства, как и дубинки, можно по-разному. Можно защищаться от врага, а можно лупить себя по пальцам и ругать при этом дубинку, это кому как заблагорассудится…
Только дилетанты могут говорить, что государство — зло… История утверждает обратное. Когда разрушается государство, страдают общество и человек, и это является злом.
В цивилизованных странах, где одно поколение не отрицает опыта другого, к работе спецслужб, полиции и тюрем относятся не так, как, скажем, к деятельности астронавтов, но с достаточной степенью уважения. Труд их хорошо оплачивается, общество понимает, что они делают за других опасную, грязную и неблагодарную работу. Они — помойное ведро, которым общество черпает свои отбросы. У нас к этому ведру стали относиться, как к самим помоям.
