— К тому же, мы не окончили наш разговор, — сказала она.
Я посмотрел на часы.
— Уже поздно, Мими. Мне нужно бежать.
— Может, приедешь после того, как закончишь все дела?
— Если не будет слишком поздно. Не жди меня.
— Я всегда здесь, — сказала она. — Неважно, который будет час.
Я сказал, что постараюсь. Она дала Гилберту немного денег, и мы с ним спустились вниз.
— Я подслушивал, — сказал Гилберт, когда мы вышли из здания. — Мне кажется, что если ты занимаешься изучением людей, и у тебя есть шанс, то не подслушивать — глупо, поскольку в твое отсутствие люди всегда ведут себя совершенно иначе, чем при тебе. Конечно, им не нравится, когда они узнают об этом, однако… — Он улыбнулся. — Вряд ли животным и птицам нравится, когда за ними шпионят натуралисты.
— И много тебе удалось подслушать? — спросил я.
— О, вполне достаточно — по-моему, я не пропустил ничего существенного.
— И что ты об этом думаешь?
Он поджал губы, наморщил лоб и рассудительно произнес:
— Трудно сказать. Мама иногда успешно утаивает факты, но у нее плохо получается выдумывать их. Забавно — вы, наверное, обратили на это внимание — тот, кто больше всего лжет, делает это почти всегда наиболее неуклюже, и его легче обвести вокруг пальца, чем всех остальных. Логично предположить, что они-то уж точно будут настороже и распознают любую ложь, однако как раз им можно внушить практически все. Наверное, вы обратили на это внимание, не так ли?
— Да.
Он сказал:
— Вот что я хотел вам сообщить: вчера вечером Крис не явился домой. Потому-то мама и расстроена больше обычного; а когда сегодня утром я забрал почту, то обнаружил там, адресованное ему письмо, в котором, как мне показалось, могло быть что-нибудь любопытное, и я аккуратно вскрыл его. — Он достал из кармана письмо и протянул мне. — Лучше прочитайте его сейчас, а на случай, если Крис вернется, хотя, по-моему, он вряд ли уже вернется, опять его запечатаю и положу в завтрашнюю почту.
— Почему ты так думаешь? — спросил я, взяв письмо.
— Ну, он ведь и правда Розуотер…
— Ты говорил с ним об этом?
— У меня не было возможности. С тех пор, как вы сообщили мне об этом, я его не видел.
Я посмотрел на письмо, которое держал в руке. На конверте стоял почтовый штемпель: Бостон, Массачусетс, двадцать седьмое декабря 1932 года, а адрес был надписан женским почерком, в котором было что-то детское: «Мистеру Кристиану Йоргенсену, гостиница «Кортлэнд», Нью-Йорк».
— Что надоумило тебя вскрыть его? — спросил я, вынимая письмо из конверта.
— Я не верю в интуицию, — ответил Гилберт, — но, по всей видимости, существуют такие вещи как разные запахи, звуки или, быть может, особенности почерка, которые не поддаются анализу и в которых не отдаешь себе отчета, однако они — эти вещи — иногда влияют на твои решения. Не знаю, что именно на меня повлияло — я просто почувствовал: это письмо может содержать ценную информацию.
— И часто тебя одолевают подобные чувства при виде семейной почты?
Он бросил на меня быстрый взгляд, словно пытаясь убедиться, не разыгрываю ли я его, и сказал:
— Не часто, но мне уже приходилось вскрывать их письма. Я же говорил вам, что занимаюсь изучением людей.
Я принялся читать письмо:
