В восемьдесят шестом году отец подался добровольцем в Чернобыль ликвидировать последствия аварии. С завода ему удалось отпроситься, договорился с кем надо, и забрали его. Многие пытались отговорить его от этой идеи, а он всё отвечал, что хочет подальше уехать, что тут всё о Тане напоминает ему, что устал он здесь быть. Вот он и уехал, а нас с сестрой к брату двоюродному погостить отправил в Подольск.
Через несколько недель папка наш вернулся, с виду вроде такой же был, как раньше, только взгляд у него какой-то потускневший стал. По врачам постоянно ходил, говорил, что так надо, мол, мог дозу радиации схватить и теперь за здоровьем придётся внимательно понаблюдать какое-то время. А затем с работы начал приходить уставшим каким-то, стал спать помногу. Идём порой в магазин, а он попросит остановиться у скамейки, присядет, отдохнёт немного, и дальше пойдём. А иной раз пол возьмётся подмести, сначала вроде так активно веником машет туда-сюда, а потом устанет и приляжет. Глаза закроет, и лежит минут двадцать, и дышит тяжело так, хрипло. Отдохнёт и снова подметать примется. Полька, видя всё это, сказала ему, чтобы он уж за веник больше не хватался – сама в доме порядок стала наводить. Полинка, конечно, сильная была с малых лет и умная, всё понимала. Отцу по хозяйству очень помогала и со мной нянчилась всегда. Вот так мы и жили, привыкли так жить. А куда денешься-то? Даже счастливыми себя иной раз чувствовали, потому что любили друг друга и не ругались никогда. Да и как же ругаться нам можно было, когда кроме нас самих никого у нас не было? Но мамы, конечно, не хватало нам всем. Мы каждое воскресенье к ней на могилу ходили.
Вот и жили мы так до девяносто первого, думая, что уже пережили мы все несчастья, которые судьба привела испытать. Да ошибались, видимо.
В девяносто первом я как раз в первый класс пошёл. Полька тогда в седьмом классе была, они во вторую смену учились. Она меня с утра в школу отводила, а днём назад забирала. Приведёт домой, покормит, сама перекусит и в школу бежит. Только недолго это продолжалось. Как вчера помню тот день – понедельник, двадцать третье сентября.
В тот день у меня три урока было. Полька, как обычно, должна была меня забрать. После уроков я спустился вниз, к раздевалке, стою, жду, а её всё нет и нет. Я минут двадцать ждал, думал уж без неё идти, всё равно я дорогу помнил.
Только я вышел на крыльцо, а тут дядя Витя бежит и кричит мне: «Валера, беда! Папка твой в больницу попал. Едем скорее!»
Дядя Витя с ним в одном цеху работал. Сели мы к нему в машину и поехали в больницу.
Оказалось, у отца сердечный приступ случился на работе. Когда я к нему в палату попал, он уже вроде в себя пришёл, только глазами на меня померкшими смотрел и не разговаривал совсем. А по щекам слёзы медленно так стекали, он напрягся так, словно удержать их пытался, а я ему и говорю: «Папка, не плачь, ты поправишься! Мы с Полей тебя каждый день навещать будем».
Тут он совсем глаза зажмурил, а из них только сильнее слёзы хлынули. Дядя Витя меня за руку взял, вывел из палаты и говорит: «Валера, а ты знаешь, почему папе плохо стало?»
Я растерянно покачал головой. Тут он взял меня за руки, сжал их и сказал: «Валера, ты сильный мужчина», – а у самого голос дрожит.
Здесь у меня сердце и замерло, и глаза слезами налились, я подумал, что услышу сейчас самое страшное.
«Полину машина сбила. Мне очень жаль, что её больше нет» – самые жуткие слова не заставили себя долго ждать.
У меня тотчас хлынули слёзы, я забился в страшной истерике. Дядя Витя обнял меня, взял на руки и унёс подальше от палаты, чтобы отец не слышал моих криков – второй раз его сердце могло остановиться насовсем.
Медсестра сделала мне какой-то укол, а очнулся я уже в детском доме. Там я пробыл две недели и за всё это время не проронил ни единого слова. Через две недели отца выписали, и он забрал меня оттуда. Лишь раз я решился спросить у него, что случилось с Полиной. Он ответил, что на пешеходном переходе её сбил какой-то пьяный урод на «газели». Его так и не нашли.
Врачи запретили отцу работать за станком и посоветовали ему переехать из города на свежий воздух. Первую их просьбу он выполнить не смог – искать другую работу было бессмысленно, всё-таки девяносто первый год был на дворе. Какая уж там новая работа, когда каждую неделю кого-нибудь из его знакомых отовсюду увольняли. А что касается свежего воздуха, то он продал квартиру и купил дом в Сосновке, куда мы и переехали. Но его больше волновали не советы врача, а то, что всё в той квартире и в том городе напоминало ему об умершей жене и дочери.
Поначалу отец каждый день ездил на завод на электричке, но через два месяца страна развалилась и завод закрыли. С тех пор он устроился бухгалтером на каком-то складе в Кубинке. У него с математикой всегда хорошо было, да и для здоровья такая работа не так губительна, как производство. Ему там нравится работать, он говорит, что расчёты отвлекают его от всяких мыслей.
Тут Валера вздохнул, немного помолчал и продолжил:
