— Как скажешь. — Щека пустынника дёрнулась. — Но всё равно, никто не будет резать моих людей, как коз.
— А я бы мог приказать тебе, Эреглэ. И ты сделал бы со своими родичами всё, что я захочу. Потому, что мне известно твоё настоящее имя.
Рука с кинжалом упала вниз, словно подрубленная. Константин стоял, повернувшись лицом к Совету. Заходящее солнце коснулось гор, и витраж за королём загорелся мрачными багровыми всполохами. Тени упали на лица выложенных смальтой солдат, и они перекосились, стали уродливыми и чёрными. Песок под сапогами превратился в золу, золочёные доспехи поблёкли и теперь выглядели ржавыми. Лицо воинственного всадника приобрело цвет тухлого мяса.
Солнце садилось сквозь витраж с изображением мёртвого короля и казалось, что живой король, стоявший перед ним, с ног до головы закутан в пылающий багровый саван.
— Племена пустыни верят, что настоящее имя мальчика может знать только отец. Когда воин приносит присягу на верность, хозяин вправе потребовать открыть настоящее имя. А потом воину предстоит убить своего отца: ведь настоящее имя могут знать только господин и боги. Как ты убил его, Эреглэ?
— Удавкой, повелитель, — прохрипел кочевник. Лонго дважды ударил его кулаком в живот и, не давая упасть, схватил за горло, прижав затылком к стене.
— Я освобождаю тебя от присяги. Ты свободен, и твои люди тоже.
Телохранитель недоумённо оглянулся. Король кивнул, и Лонго с неохотой разжал руки. Капитан согнулся, растирая раздавленное горло.
— Но прежде я хотел бы показать, куда ты пойдёшь и поведёшь своих людей. Суффет, подайте мне вон ту безделку.
— Да простит меня повелитель?
— Песочные часы. Вот эти.
Суффет обошёл стол на негнущихся ногах и, обхватив часы обеими руками, приподнял, едва не уронив. Кормчий кашлянул в кулак, скрывая смех.
— Очень хорошо. По-вашему они тяжёлые?
— Как? Тяж… Что угодно повелителю? — Суффет непонимающе смотрел куда-то выше головы короля.
— Часы, — повторил Константин. — Песочные часы моего отца. Они тяжёлые? Мер двести будет?
Суффет тряхнул головой, разгоняя кровь.
— Будет и триста, я думаю.
— Прекрасно.
Багровый всадник, поднявший к небу ладонь, смотрел вперёд, в поисках новых, ещё не покорённых народов. Состоял ли он при этом из крашеного стекла или живой плоти, было неважно — король Мануил, прозванный Великим, был из той породы людей, что не меняются никогда. Посмотреть ему в глаза не получалось при жизни, не получилось и сейчас.
— Что там, за горизонтом такого интересного и важного, отец? Ещё один город, который не платит тебе дань?
Под копытами гордого жеребца, растоптанные, смятые, лежали символы покорённых земель: бык, знак Утики, города в двустах лигах к западу, цапля Лиссинаха, повелителя туагов, выдра Речного Народа… Не было только двух, проклятых до конца времён, теперь уже недалёкого — орла с распростёртыми над горой крыльями и открытого глаза. Королевская провинция Накарра и Накарра Дальняя, земля Смотрящих за горизонт. Две стороны одного Договора. Аверс и реверс одной монеты, которую вычеканил дед Ойнас, а потом взял, да и подбросил отец. Так, от скуки, из прихоти посмотреть: что выпадет?
— Полмира тебе было мало. Он нужен был тебе весь. А если где-то, за тысячу лиг, кто-то ещё не ползает перед тобой на коленях — к Рогатому такой мир?
Константин закрыл глаза. А когда открыл их снова, витраж взорвался, и великое королевство оказалось всего лишь причудливо уложенными стёклышками в металлической оправе. Они разлетелись по всему залу. В пустой проём ворвался ветер, который залез в потухший очаг и принялся бросаться горстями пепла. Люди поднялись с кресел и, хрустя стеклом, топча осколки мёртвого короля и его армии, столпились у окна.
Туман, сползший с гор, накрыл внешнюю стену и ворота — зрелище завораживающее и отталкивающее одновременно. Две сторожевые башни и убегающая в гору дорога ещё виднелись сквозь дымку, но это была лишь игра заходящего солнца и тени. Было ясно, что скоро и они растворятся в сером.
Внутренний двор перед башней пока был чист. Отдельные клочья тумана, оторвавшись от общей массы, перелетали через стену, стараясь прилипнуть к брусчатке, но, наткнувшись на чёрную полоску у ворот, таяли.
— Быстро он, — сказал кто-то сзади. — Хорошо, что принесли в жертву пятерых, послушали повелителя.
— До утра продержится, — ответил этому кому-то Магон.
Серое за внешней стеной стояло неподвижно. Только колыхались разодранные ветром края, прозрачные и тонкие, словно водоросли, которые шевелит прибывающая вода. Долго смотреть на эту мутную стену было невозможно — от её вида внутри кровоточило само человеческое естество.
— Эреглэ, подойди.
Пустынник, помедлив, шагнул ближе. Король ухватил его за ремни доспехов и притянул к себе.
— Хочешь уходить — иди сейчас, и уводи своих людей. Вы умрёте сегодня, и так, как захотите сами. Если останетесь…
Константин показал взглядом на безголовое тело, лежащее у самых ворот.
