— Эй, командир, — сказал ему человек с пучком волос на затылке, тот самый, что следовал за Раззой в Тилиске. Кажется, потом ему перепало тридцать палок, за то, что не заметил слежки. Наверное, потому он и смотрит искоса, а пальцы, сжимающие натянутую тетиву, слегка дрожат. Им, пальцам, не терпится отпустить зажатое оперение.
— Что? — ответил Аске, глядя на пляшущий в воздухе треугольный наконечник. Где-то на уровне переносицы.
— Давай-ка, отойди от старика на десять шагов, — приказал лучник и злорадно пообещал: — Дёрнешься — пожалеешь…
Аске покосился налево. Разза так и стоял с остекленевшим взглядом, его колени чуть заметно дрожали, словно у выжившего из ума старика — из тех, что мочатся прямо в штаны. Иногда то, что ты стоишь на правильной стороне, не спасает — подумал Аске, делая первый шаг.
— Берём старика, — произнёс Горраза тоном человека, которому всё наскучило. Стоявший рядом с ним солдат в синей с белыми полосами бригантине опустил меч и решительно направился к Раззе. Это плохо. Лучше бы пошёл лучник: это дало бы вдвое больше шансов.
Подойдя к Раззе вплотную, солдат опустил его на колени рывком, не церемонясь, словно готовил к закланию жертвенного барана. Как Старшему выкручивают локти и вяжут запястья, Аске смотреть не стал. Опустил взгляд вниз, на камни под ногами, и сделал ещё один шажок, кажется, уже лишний.
— Эй, командир, — беззлобно окликнул внимательно следящий за ним лучник. — Ну, ты что такой дурной? Сказано тебе: десять шагов. Это значит: сделал десять, и хватит. Стой, жди, пока до тебя очередь дойдёт…
— Ага, — прохрипел Аске, делая ещё один шаг. А потом ещё один. И ещё. — Да, я понял. Не стреляй, друг…
— Стой! — крикнули сзади, в три глотки. Камни разъезжались под подошвами, не давая оттолкнуться, как следует. Будто не бежишь, а танцуешь на празднике в честь новолуния, хмельной до того, что ноги уже не держат.
Первая стрела ударила на вдохе, и лёгкие чуть не разорвались. Тяжёлый удар в поясницу закрутил волчком, бросил лицом на камни, но не убил. Этот пьяный танец на скользких камнях сбил прицел у волосатого, слава богам.
— Почти не больно, — пробормотал Аске, с трудом поднимаясь на ноги. Наконечник, пропоровший бок и вышедший из живота, уколол в бедро. — Думал, что должно быть больнее. Странно, что не больно…
Собравшись с силами, он заковылял к противоположному берегу, оставляя за собой красный след. Сзади уже слышалось разгорячённое дыхание, и гремели по камням железными набойками тяжёлые сапоги. Дотянуть бы до леса — мелькнула нелепая мысль.
Вторая стрела царапнула плечо, вырвала клок кожи с парой железных клёпок и, оскорблённо жужжа, ушла вверх. И снова помог случай: стрелявшему помешало сильное желание попасть, да ещё камень, попавшийся под ногу.
— Дитя на престоле… Гаал, творец и повелитель сущего… Суровый судья… Тиннит, богиня — девственница. Даруйте мне свою милость. Защитите…
Воды уже по колено. Течение на середине ручья сильное: скоро начнёт перехлёстывать за голенища сапог. Не надо бы глубже, не надо. И так преследователи почти нагнали, дышат в затылок. Не надо бы глубже: ноги и так уже еле двигаются. Эх, жалко, перевязь с кинжалами осталась на том берегу…
Третья стрела ударила жестоко и расчётливо — в спину. Аске опрокинуло в воду, которая тут же сбила дыхание и сжала сердце ледяными когтями. Почти уже захлебнувшись, он нащупал локтем плоский камень, выгнулся дугой и сумел приподнять голову. Перед глазами мелькнул кусок берега: до него осталось шагов двадцать. Может, получится добраться до него… Надо только…
Что-то тяжёлое обрушилось сверху на затылок, разом выбивая из головы все мысли. Осталась только холодная пустота, высосавшая из тела всё тепло. Потом исчезла и она.
Яма была глубокой: локтей двадцать пять. Палящее солнце заглядывало на её дно только однажды в день: когда висело прямо над деревянной решёткой. Всё остальное время там царила тень, и дрожало жаркое тревожное марево.
Стенки ямы были гладкими, как стекло. Казалось, их отполировали ладони узников, побывавших тут прежде — в тщетной надежде на спасение. Но в пределах досягаемости не было ни одной сколько-нибудь широкой трещины, не было выступов и выбоин, за которые можно держаться, забираясь вверх. Только гладкие стены, обожжённые огнём и от этого ставшие твёрже железа. Обычно для этого на дне свежевыкопанной ямы разводили огромный костёр. Следы копоти ещё виднелись — и чем выше, тем они были заметней.
Пространства на дне хватало лишь для того, чтобы вытянуть ноги. Похоже, яму специально вырыли в виде конуса: чем глубже, тем больше сужались стенки, оставляя на глубине лишь небольшой пятачок. Спать здесь можно было лишь сидя. Ещё можно было стоять, задрав голову вверх, разглядывая сквозь перекрестья решётки синее небо. И гадать: сколько же прошло дней и ночей?
