Дни были полны духоты и апатии, ночи — холода и тревоги. Теодор старался спать днём, несмотря на невыносимое пекло: ночью все силы уходили на борьбу с холодом. Ни кошмы, ни даже тряпки ему не дали — наверное, это тоже было частью пытки. Растирая кожу, не попадая зубом на зуб, он слал проклятья сквозь решётку, но их слышали только три крохотные звёздочки в одном из деревянных квадратов.
Днём стенки ямы нагревались, и принц впадал в состояние безразличной ко всему дремоты. С рассветом на колени падал кусок заплесневелой лепёшки, или вываренная белая кость с редкими волокнами мяса. Теодор не отказывался: для того, чтобы выжить, ему требовались силы.
С водой было хуже: её просто выплёскивали вниз сквозь отверстия в решётке. И делали это не слишком щедро — приходилось долго крутиться на коленях, слизывая влагу с пола. Хорошо ещё, что закалённая огнём, глина почти не впитывала воду. Когда пол высыхал, Теодор усаживался спиной к стене, обнимал колени и пытался забыться.
Иногда он видел Кевану: она садилась рядом, перебирала его волосы и тихо напевала старую накаррейскую песню. Одна часть сознания принимала это как должное, другая помнила, как ей перерезали горло, и монотонно твердила, словно повторяя древнее заклинание: это сон, это сон…
Если верх брала первая половина, следующие сны были добрыми: место Кеваны занимала улыбающаяся мать, затем её сменяли другие близкие. Перед глазами разворачивались картины былых побед и триумфов, вроде того боя с Лонго, и принц вновь переживал моменты, когда был по-настоящему счастлив.
Если побеждало врождённое недоверие, приходили страшные сны. Стены глиняной тюрьмы раздвигались в бесконечную темноту, откуда ползли огненные пауки, прыгали на грудь кривозубые обезьяны с ободранными черепами, а где-то за ними крался с кинжалом улыбающийся Андроник. В таких случаях возвращение в реальность всегда сопровождалось головной болью и слабостью.
Бойня в оазисе снилась редко: впечатления были свежими и ещё не успели осесть на самое дно души. Теодор видел сполохи в небе — летящую навстречу тучу огненных стрел. Слышал вопли гвардейцев, не сумевших выбраться из пылающих палаток и сгорающих заживо. Обонял запах горелого волоса — то ли конского, то ли человеческого. Вспоминал, как упруго била в плечо отдача от рукоятки, обмотанной шершавой кожей, как порхающий клинок вспарывал живот очередной набегающей фигуре в длинном белом бурнусе. Она падала, плюясь кровью, а на её месте тут же появлялась следующая.
Об обороне стены не могло быть и речи: нескольких солдат, пытавшихся остановить наступавших, затопило море людей в белом. Враги перемахивали через стену десятками, и скоро все островки сопротивления были подавлены. Солдаты в железных нагрудниках остались лежать на песке, изрубленные, мёртвые.
Над головой чирикнула стрела, уже обыкновенная, не огненная — будто первая капля начинающегося дождя. Кто-то повис на плече, и Теодор удержал руку с мечом, лишь в последний момент, узнав сотника. Его лицо было залито кровью. Красная полоса вспоротой кожи легла от виска до заросшего седеющей щетиной подбородка, перечеркнув щёку пополам.
— Под крышу, господин! По крышу, сейчас же — иначе конец! Поспешите!!!
Но принц и сам уже видел несущихся к нему людей в белом. Пока ещё немногочисленных — но за их спинами появлялись всё новые. Уже сейчас во двор проникло не меньше двух сотен нападавших, и кто знает, сколько ещё скрывалось в темноте. Над пустыней бился, клокотал многоголосый вой, полный ненависти. Этот чудовищный боевой клич заглушал даже звуки битвы: истошное ржание лошадей, треск горящих повозок, хрип умирающих.
— Господин!!!
Не говоря ни слова, Теодор развернулся и побежал назад, туда, где сквозь темноту угадывались очертания приземистого строения. Сзади кто-то охнул, коротко, сдавленно: похоже, поймал случайную стрелу. На пути выросла тень, протянувшая навстречу тонкие руки. Принц врезался в неё всем весом, отшвырнул с дороги, и рванул дальше, не оглядываясь.
Потом всё смешалось, порвалось на отдельные картинки, не связанные друг с другом ни временем, ни местом.
Вот связки сухих трав, свисающие с перекладины над головой. Они лезут в лицо, мешают сосредоточиться. Темно так, что приходится рубить наугад. Но вокруг сгрудилось столько мешающих друг другу, что все удары находят цель.
Вот жёсткая глина скрипит под лопатками: всё-таки повалили на пол и сейчас будут добивать. Вот чудовищный запах чеснока и жареной баранины из раззявленного рта: один из белых бурнусов взгромоздился на грудь и тянется к горлу гнилыми зубами. Руки прижаты к полу, меч выбит и отлетел куда-то под стол. Какой же он тяжёлый — мелькает в голове.
Вот скорченное тело под ногами. Оно истыкано ножом, который, в конце концов, удалось вытащить из сапога. Хороший нож — лёгкий и острый, как жало осы. Жаль, что он застрял в чужом черепе и вырвался из скользких от крови пальцев. А ведь казалось, что всё, конец.
