Дети Божии полностью

– И когда мы расставались, девушка моя на прощание сказала мне такие слова: «Гнусно желать людям смерти потому лишь, что они появились на свет в такое время, когда нас на Земле и так слишком много». – Он замолчал ненадолго, пытаясь вспомнить ее лицо, пытаясь представить, какова она теперь – в свои почти пятьдесят лет с учетом релятивистских эффектов. – Она открыла мои глаза, хотя мы больше уже никогда не разговаривали. На это ушло какое-то время, но в итоге я начал искать причину, которая позволит мне поверить, что люди куда значительнее бактерий. Среди моих преподавателей был один иезуит.

– И теперь вы летите в мир разумных созданий, не позволивших себе разрушить среду своего обитания, чтобы увидеть, чего это стоит им?

– Скорее в качестве наказания за мои собственные грехи. – Жосеба встал и шагнул к ходовой рубке, откуда в обсервационном окне открывался вид на жесткие звезды и неизмеримую тьму. – Иногда я вспоминаю о той девушке, на которой так и не женился.

Он посмотрел на Сандоса, однако никакой заметной реакции на лице того не было видно.

– Где-то я читал интересное предложение. Теми странами, которые наиболее активно загрязняют окружающую среду и обладают самыми разрушительными арсеналами, должны управлять молодые женщины с малыми детьми. Взгляд таких матерей более, чем кого-то еще, обращен в будущее, и одновременно они каждый день сталкиваются с грубой реальностью, что дает им особенный взгляд на жизнь.

Жосеба распрямился, потянулся и зевнул, после чего исчез за переборкой в коридоре, ведущем к его каюте, пожелав на ходу своему собеседнику спокойной ночи. Эмилио Сандос еще долго сидел в кают-компании в полном одиночестве, после чего также отправился спать.

– Я не спорю, я просто недоумеваю, – сказал Джон Кандотти отцу-генералу за несколько месяцев до отлета миссии. – То есть все остальные, каждый нечто вроде ученого. Моя сильная сторона скорее заключается в венчаниях и крещениях. Отпеваниях. Школьных постановок, надеюсь, не будет? И вывозить детей на отдых не придется, так ведь?

Ехидная интонация в его голосе так и приглашала отца-генерала взорваться и вскочить с места, однако Винченцо Джулиани просто смотрел на него, и молчание всех прочих заставляло Джона говорить все быстрей и быстрее.

– Или потребуется вести церковный бюллетень? Улаживать отношения между регентом хора и приходским священником? Насколько я понимаю, ничего подобного в полете не будет, так? Кроме разве что похорон… – Джон откашлялся. – Я же не то чтобы не хочу лететь, просто знаю парней, которые охотно расстались бы со своей родной печенью для того, чтобы получить место на звездолете, и не понимаю, почему вы посылаете меня.

Взгляд отца-генерала расстался с лицом Джона и обратился к оливам и каменистым холмам, окружавшим приют иезуитов. По прошествии какого-то времени он как будто бы забыл про Кандотти и сошел с места. Однако помедлил и снова повернулся к младшему иезуиту.

– Там потребуется человек, который умеет прощать, – только и сказал он.

Поэтому теперь Джон предполагал, что по долгу службы должен простить Дэнни Железного Коня. У себя в Чикаго Джон Кандотти числился необыкновенно приятным исповедником, священником, который не станет добиваться, чтобы кающийся обязательно почувствовал себя трехлеткой, напустившим в штаны.

– Все мы не без греха, – напоминал он людям. Многое из того, в чем они исповедались ему, рождено было недомыслием, бесчувственностью, безразличием к остальным. Или идолопоклонством – замещением Бога деньгами, властью, карьерой или сексом. Джон по собственному опыту знал, как можно незаметно для себя увлечься чем-то предосудительным, обманываясь тем, что сможешь удержать себя на краю потенциально опасной ситуации и не увязнуть по колени в луже дерьма.

Он умел помогать людям: разобраться в себе, понять, что они сделали и почему, так чтобы они смогли извлечь благо – в буквальном смысле этого слова, – извлечь благо из проступка.

Однако Дэниэл Железный Конь не просто психанул. Он не совершил ошибку – и даже не занимался самообманом. Он совершил обдуманный, преднамеренный проступок – незаконный, неэтичный и аморальный. Осознав впоследствии, что в похищении также замешаны Винченцо Джулиани и Геласий III, Джон еще более вознегодовал, однако добраться до них более никак не мог. Но Дэнни Железный Конь находился рядом – каждый день и каждую ночь, и его молчание как будто бы подтверждало мнение Джона о том, что он имеет дело с наглым типом, павшим под воздействием собственного честолюбия.

К тому же впервые в жизни его подвела сама месса. Он всегда воспринимал евхаристию как миг обновления и посвящения, особенно среди людей, полностью отдавших свои жизни в руки Бога. Теперь же, на «Джордано Бруно», месса сделалась для него ежедневным напоминанием о разделении и вражде; само слово «причастие» стало казаться ему насмешкой над ситуацией.

Джон отчаянно хотел поговорить с Эмилио, однако Сандос относился к нему как ко всем остальным членам экипажа: с отстраненной, не вполне трезвой любезностью.