Дети Божии полностью

Она надолго задумалась, пытаясь понять выражение лица в такой момент, запомнить запах его стыда, заучить звук угрызений совести в его голосе. А затем повернулась к долине Н’Жарр, взглянула на невысокие каменные стены, золотившиеся под косыми лучами утреннего света.

– Посмотри, – распорядилась она, описав рукой изящную дугу от запада до востока. – И послушай, – ибо все дети руна и жана’ата в данный момент пели. – Как можешь ты сомневаться?

Он не ответил, только молча посмотрел на нее маленькими черными округлившимися глазами. В тот день они шли домой молча и уже не касались более этой темы.

– То, что ты, моя госпожа, говорила мне, служит объяснением политической власти, – сказал Дэнни в один из последующих дней. – Но Китхери видел в ней нечто большее. Люди следовали за ним не ради одного цветка тража’анрона, не ради флажка или рифмованного трехстишия. И, думается мне, не ради богатства, власти или права иметь детей.

– Они следовали за ним из любви и верности, – ответила невозмутимая Суукмель. – Хлавин Китхери начал восприниматься ими как воплощение их собственного величия. Они любили его за то, чем сделался он и они вместе с ним, и ради него они были готовы на все.

– То есть, когда Высочайший давал понять, чего хочет, такие люди теснее окружали его и забывали или прощали Китхери порок… – Он умолк, не желая задеть ее неосторожным словом.

– Чрезмерной сексуальной изощренности… наверное? – предположила она, удивляясь его деликатности.

– Да. Эти люди по собственной воле отдавали своих дочерей или третьерожденных сестер в его гарем.

– Даже зная, что дети от этих браков не получат определенного места в иерархии?

– Да, зная, что жизни этих детей, рожденных в доме Китхери, не будут определяться рождением и управляться смертью. Будь что будет, говорили такие люди. Пусть будущее само проложит себе дорогу, как раздувшаяся в половодье река. Не смущало их и снятие Хлавином запретов на размножение с некоторых третьеродных торговцев. Способен ли ты понять, насколько «революционным» являлось такое преобразование? – спросила она, воспользовавшись заимствованным из х’инглиша словом. – Мы всегда были аккуратными хранителями своего наследия. Наша честь должна была неизменной перейти от отца к сыну, какое бы наследие мы ни получили.

Завещать больше считалось позором, поскольку подразумевало кражу. Завещать меньше было бесчестьем, так как свидетельствовало о расточительстве. Однако Хлавин показал нам, что возможно творение! Чего-то из ничего! Стихи, богатство, музыка, идеи, танец – все это из ничего! Руководство делами могло обеспечить прирост!

Это начинали понимать все, и все мы удивлялись – даже я, не зная, чего мы боялись все эти годы?

Подобно древнему охотнику, повергавшему добытое мясо к ногам собственной жены, Хлавин Китхери сложил все свои свершения к дивным ногам дамы Суукмель Схирот у Ваадаи. И чтобы ублажить ее, сделал последний шаг, открыв последнюю дверь и выпустив на свободу Хаос и Мудрость.

Со всего Инброкара приводили к нему невест-консортесс, невежественных, упрятанных под вуали и под надежной охраной. Ради Суукмель, a может быть, и в память невинно убиенной сестры Жхолаа, Хлавин Китхери доставил в свой сераль чудеса суши, моря и воздуха; наполнил свой дворец учеными руна: преподавателями, рассказчиками, говорящими книгами, а также жана’ата: политиками и учеными, бардами и инженерами. Сначала его девушек отдаляла от мужчин наборная ширма с окошками; потом ее заменил плотный занавес. А еще позже стало казаться вполне естественным и допустимым, что дамы могут присутствовать при дебатах, слушать, время от времени высказывая собственное мнение. В конце концов дошло до прямого участия их в коллоквиумах за просвечивающим эквивалентом былого тяжелого занавеса – прозрачным, ничего не скрывающим, летучим.

Эти девушки родили Китхери детей. Первым был сын по имени Рукуей, оскопленный еще в младенчестве и отданный Суукмель на воспитание в посольство Мала Нжера. Но с течением лет родились и другие дети, и среди них дочка, не знавшая о том, что женщинам петь запрещено. И когда Хлавин Китхери услышал ее высокий чистый и нежный голосок, сердце его едва не остановилось от его красоты.

За исключением вечерних кантов, сам Хлавин не пел уже много лет. И теперь, с облегчением, более глубоким, чем могло бы дать достижение любого материального блага, он снова нашел дорогу к поэзии и музыке. Он призвал к себе музыкантов и хормейстеров и позволил петь женщинам и детям, рассчитывая на то, что трепетное очарование их голосов не даст тлеющей в обществе потребности объявить скандальным любое нововведение. И снова разразился поток кантат, хоралов и гимнов для исполнения своими консорт-супругами и детьми.