Дети Божии полностью

Когда свет стал угасать с приближением второго заката, Исаак потребовал, чтобы положенные вечерние песни были спеты. Все трое мужчин-руна удалились на какое-то расстояние, зажали уши и принялись раскачиваться. Джалао осталась поблизости, с поднятыми ушами бесстрастно внимая пению Супаари, – так, как если при этом испытывала свою силу, решила София. Как только песнопения завершились, Джалао шевельнулась и выудила из своей корзинки горшочек с сильно пахнувшей мазью, которую руна начали втирать в промежность и подмышки, а также покрывать ею руки и ноги.

– Воняет, как стая бенхунжаран… – скривившись, буркнул Супаари, когда Джалао принялась втирать вонючую мазь в его шерсть. Посмотрев, как София запускает свою крохотную ладошку в горшок, Супаари прокомментировал: – Даже если при красном свете патруль жана’ата учует этот запах, утром они постараются пройти против ветра как можно дальше от этого места.

Он посмотрел на четверых руна, внимавших ему, наставив уши:

– Этому хотелось бы знать, как долго вы, люди, пользовались этой уловкой?

Канчай хохотнул с обычным для него придыханием и посмотрел на Софию. Ответив ему улыбкой, пожалев, что у нее нет хвоста, который можно было бы опустить, она произнесла:

– Джанада как духи. Их можно одурачить.

Супаари фыркнул, отказываясь реагировать на подначку.

Они ждали, молчание взрослых подчеркивало мурлыканье Хэ’эналы и монотонное бормотанье Исаака, пока наконец Супаари не объявил, что не видит вообще ничего; это означало, что и все вообще жана’ата на свете не видят ни зги. Tогда они продолжили путь, жана’ата постоянно оступался и шел с опаской, однако кротко позволял вести себя к краю леса, активно пользуясь носом и ушами для того, чтобы извлечь какую-то информацию из звуков и запахов.

Они намеревались идти скрытно: в красном свете их никто не заметил бы, тем более что истинный запах их скрывала вонь, распространяемая зельем Джалао. Только они забыли о воспаленном зареве на небе самого малого светила Ракхата. И когда небольшой отряд выбрался из-под привычного сине-зеленого полога лесной листвы, Исаак Мендес Квинн увидел над собой не небо, но свод красного ада.

Яркие полосы бурных алых облаков грозили упасть на него – огромный кроваво-красный и фиолетовый ландшафт собирался раздавить его, – угрожала вся панорама долины за пределами его детских ладошек, которыми он попытался заслониться от неожиданной беды. Он вскрикнул, потом вскрикнул еще раз, а потом кричал, кричал и кричал, так что лес взорвался шелестом крыльев, сиплыми голосами лесных жителей и треском растительности под ногами убегавших. Собственные руки пытались съесть его заживо! Шум был повсюду… Хэ’энала выла, руна голосили, встревоженный Супаари пытался перекричать всех остальных:

– Что случилось? Что это?

Но красный цвет был повсюду – на земле, в воздухе, за ладонями, за крепко зажмуренными глазами…

Наконец голос матери отыскал Исаака под чудовищным небом.

Откуда-то из хаоса к нему донеслись негромкие, скрипучие нотки Ш’ма – приятные, спокойные в его ушах, ласковые повсюду, нетребовательные, но плотские. Не связанные с бессмысленной словесной болтовней, но упорядоченная, предсказуемая священная гавань музыки, одобрявшая путь вперед, из лесной глуши.

Он никак не мог отыскать эту дорогу, но по мере того, как им овладевала усталость, крики утихали и превращались в долгие задушенные рыдания. Наконец, стоя на коленях на сырой земле, обхватив голову руками, Исаак принялся раскачиваться в такт голосу матери и нашел спасительную дорогу к музыке – к избавлению.

После этого он заснул мертвым сном, не зная, что взрослые в эту ночь почти не будут спать, так как планы их оказались разрушенными.

– Ладно, – сказала усталым голосом София, когда Супаари разбудил ее на рассвете. – Оставим детей здесь. Ты вместе с Сичу-Ланом и Тинбаром можешь остаться с ними. Канчай, Джалао и я с ними пойдут к катеру. Я проверила уровень топлива, он позволяет нам вернуться сюда, чтобы забрать тебя с детьми, не рискуя перерасходовать горючее, необходимое нам для возвращения на корабль. Мы можем внести Исаака в катер, пока он будет спать. И когда он проснется, мы будем уже на борту «Магеллана». Ты понял?

– Я иду с вами.

– O боже, Супаари, мы говорили об этом всю ночь. И решили…

– Я иду с вами, – настаивал он.

Мужчины-руна уже нервно раскачивались. София посмотрела на Джалао, заметно уставшую, но, как и София, настроенную не позволить мужчинам пасть духом.

– Сипаж, Супаари. Ты станешь помехой, – твердым тоном объявила София. – Ты замедлишь наше движение…

– Мы будем идти при полном дневном свете. Тогда мы сможем пройти весь путь в два раза быстрее, будем идти, не воняя бенхунжаран…

– Сипаж, Супаари, ты сошел с ума? – София повернулась к Джалао, мысленно прося ту о помощи. – Если нас заметит патруль…

– Разыскивают меня и всех иноземцев, – напомнил ей Супаари по-английски и, повернувшись к Джалао, добавил: – Этот думает, что патрульные решат, что руна доставляют преступников властям.