Дети Божии полностью

– Убит, – проговорила она, не отягощая его или себя излишними подробностями этого факта, способными нарушить хрупкий покой. – Теперь ты являешься регентом при моем сыне. Никого больше нет. Доспех принадлежит тебе, пока Атаанси учится.

– Я уже взрослый, – огрызнулся мгновенно обидевшийся пятнадцатилетка Атаанси. – Это оскорбление. Мы будем драться, дядя!

Немедленно развернувшаяся Та’ана отвесила сыну оплеуху, удивив этим поступком сына и дядю, а также себя саму. Атаанси нарушил тишину, хлюпнув носом и зарыдав.

– Возьми себя в руки, – приказала Та’ана уже собственным голосом. – Если ты ослабеешь, расслабятся и все остальные. Пойди посиди с сестрой.

Далее она повергла адептов, наблюдавших с вполне благопристойного расстояния, в еще большее изумление тем, что обеими руками подобрала вуаль и откинула ее с лица, чтобы красноречиво посмотреть на своего уцелевшего брата.

– Смотри сюда! – отрезала она. – Скажи, оставила бы я родные стены, если бы мою честь мог кто-нибудь защитить? Шетри, ты теперь регент! – проговорила она тоном, который он имел полное право истолковать как убедительный. – Доспех в фургоне.

Посему он стащил с себя свой простой серый балахон, отложил его в сторону и постарался припомнить знания, которым без особенного интереса внимал когда-то в качестве молодого рештара, наделенного сомнительным рангом. В результате воздействия зелья или по простой забывчивости он не мог вспомнить, как надо надевать доспех. Униженный, с покрасневшими глазами, Атаанси пытался найти утешение в насмешке, для чего поворачивал не той стороной поножи для своего злосчастного дяди, развеселив тем самым камердинера руна, застегивавшего пряжки.

– Нам придется идти. Надень сапоги, – приказала ему Та’ана, пока он возился с кирасой. Все судоходные реки к югу от Мо’арла теперь полностью контролировались мятежными руна. – И возьми с собой мазь от ожогов.

Шетри был еще слишком одурманен и не сумел сказать, что ноги его привыкли к ходьбе.

Он подолгу ходил каждый день, собирая психотропные травы и минералы, которые можно было растирать, как пигменты для красок; он даже не подумал спросить, кто обжегся.

Так Шетри Лаакс начал свой путь на север посреди ярких ореолов, окружавших каждый твердый предмет, номинально командуя двором своей сестры, но на деле следуя указаниям служанки-руна, знавшей дорогу и фактически возглавлявшей путь. «Фарс, – думал он на каждом шагу в первый день своего похода. – Какой нелепый фарс».

Однако проведя под открытым небом полный второй день пути, Шетри понял достаточно много, что позволило ему оценить немногословную отвагу своей сестры, узнал он и о том, зачем понадобилась мазь от ожогов. Та’ана оставалась в своем пылавшем владении до последнего мгновения, собирая своих людей и организовывая их уход при свете пожара с отвагой, рожденной отчаянием.

Подожжен был весь город – даже кварталы, населенные слугами-руна, чью доброту и привязанность Та’ана воспитывала в расчете на то, что однажды война сама придет к ней в дом. Она и ее дети остались в живых только благодаря слугам-руна, вывезшим остатки семьи в фургоне с двойным дном – давным-давно приготовленном для такого случая, – внешне груженном награбленным добром, но на деле провиантом и семейными ценностями, в том числе помятым и покрытым копотью доспехом Нра’ила.

Известная служанке, едва заметная дорога пролегала мимо догоравших руин нескольких других городов. Ни одного из мужчин жана’ата старше шестнадцати лет не осталось в живых; только время от времени им попадался на пути плачущий ребенок или голодная женщина. Некоторые из них страдали от ожогов, слишком тяжелых для того, чтобы их можно было спасти; таким Шетри даровал покой, а потом сжигал тела на кострах, воспламененных от угольев их собственных домов. Остальных, как и сестру, он лечил от ожогов, a Та’ана принимала всех и каждого в свой походный обиход, не считаясь ни с происхождением, ни с рангом.

– Еще одного мы не прокормим, – говорил Шетри всякий раз, когда очередной беженец пополнял его отряд.

– С голода не умрем, – настаивала Та’ана. – Голод еще не самое страшное.

Однако продвижение их замедлилось, и они собрали больше народа, чем можно было прокормить припасами из фургона. Ночи беженцев наполняли кошмары, то одному, то другому снился пожар, их крики будили остальных; днями борьба усталости и страха определяла скорость движения. На пятый день голова Шетри прояснилась, и он осознал, что можно прирезать одного из пришлых руна. На девятый день они бросили фургон. Теперь все, слуги и господа, что-то несли, кто ребенка, кто пищу, кто нужные в пути вещи.

Теперь, после стольких дней бегства, но так и не достигнув безопасного места, маленький отряд ощутил, что количество в нем руна и жана’ата опасно не уравновешено. Чем больше беженцев принимала Та’ана, тем медленнее они шли и тем чаще приходилось им убивать; предшествующей ночью еще двое слуг-руна бежали из лагеря.