Дети Божии полностью

Теперь, глядя на противоположную сторону равнины, где собралось войско их собственного народа, руна подолгу рассматривали реющие знамена, присматривались к блеску доспехов, к рядам жана’ата, строившимся у реки, готовясь вместе со своими хозяевами созерцать течение битвы. Однако, когда настало время хора претендентов, мятежники не запели, и далекие их возмущенные крики нарушали заявленную господами гармонию своим несогласным жужжанием.

Протоколисты-руна не обращали внимания на оскорбления, сыпавшиеся на них с холма из уст коллег. Они посвятили свою жизнь величественному балету ранга и взаимного уважения. Профессии их вот-вот предстояло уйти в забвение, однако эти женщины оставят юдоль света и движения, твердо зная, что они исполнили свой долг до конца.

За стенами, внутри, более прагматичные люди различным образом готовились к сему дню, потратив на приготовления годы и продолжая готовиться даже теперь. Верность глубоко коренилась в этих руна, возможно в самих венах, и, когда на верность эту отвечали добротой или даже простой порядочностью, такие руна не видели причины покидать сроднившиеся с ними семейства.

Итак, они смотрели на север, гадали, растаял ли уже снег на перевалах, паковали съестные припасы и обменивались безнадежными слухами:

– В горах есть безопасное место.

– У них здесь есть собственный иноземец.

– Они никого не прогоняют от себя.

Отставив мускулистые руки от крепкого тела, Хлавин Китхери ощутил вес облачения – жесткого от золотого шитья, блестевшего драгоценными камнями, – снятого с его плеч. Он не был рослым или молодым, однако в среднем возрасте он добывал свое пропитание охотой, часто боролся для укрепления своего тела и теперь с облегчением и уверенностью вздохнул, когда доспех его расстегнули и аккуратно положили на землю.

Он не обращал внимания на помощников. Напротив, он сконцентрировал свое внимание на поступи, сложении и запахе мужчины, приближавшегося к нему с юга, вооруженного только тем оружием, которое предоставила ему природа: хваткими ногами; тяжелыми, как молоты, руками; острыми режущими когтями; тяжелым и мощным хвостом; челюстями, наконец, способными вырвать из шеи гортань.

Они не видели друг друга много лет, однако лицо Супаари осталось ему знакомым. Противник имеет преимущество в росте и длине рук, однако заметно состарился, отметил Китхери. Лицо его покрылось седыми пятнами, щеки ввалились, вне сомнения вследствие потери зубов. Он похудел так, что видны ребра. Хвост сделался тонким. Прихрамывает… сковано правое колено, и да – нет легкости в бедре. Грудные мышцы ослаблены длинными шрамами, избороздившими левое плечо.

«Это будет не поединок, а казнь, – подумал Хлавин Китхери. – Какая жалость, ибо мы с ним одного рода. Мы оба пытались переделать этот мир: превратить его из камня в облако, а наши жизни из костей в мягкий мех. Я выхожу на бой за будущее, за жизни еще не рожденных детей. Он тоже выступает за детей, но он сражается за прошлое – чтобы отомстить, чтобы воздать за старые обиды, чтобы стереть с лица земли память о прежнем позоре. Ни он, ни я не доживем до нового времени, не увидим того, что сотворили, однако элемент трагедии всегда присутствует в хорошей поэме», – улыбнулся Китхери. Хотелось бы только знать, кто споет эту песнь.

«Скоро дождь», – подумал он, посмотрев на собиравшиеся на западе грозовые облака… да и напряжение боевых гимнов близилось к высшей точке. Переменился ветер, пахнуло телами руна, стали слышны приближавшиеся шаги противника. «Заговорит ли он?» – промчалось в голове Китхери, когда Супаари остановился невдалеке от него. Интересно, что может сказать такой человек в подобное мгновение?

Очевидно, ничего: перед ним практик, а не поэт. Не говоря ни слова, Супаари занял стойку, неловким движением, которое прямо вопияло о больном правом колене. Посему, сохраняя подобное же молчание, Хлавин Китхери с осознанным изяществом шагнул вперед, готовый начать поединок.