Дети Божии полностью

Голова Эмилио шла кругом от этих перепутанных временных последовательностей, однако Дэнни явно справлялся с делом. Содержание передач заметно менялось, на что указывали изменения в словаре, с которым Эмилио знаком не был, и ему оставалось только догадываться о смысле сказанного: по сути дела, они получали несвязанные отрывки. Но при всем том отрывки эти являли вдохновляющую смесь языков и новостей, так что он начинал уже думать, что в этом мире нечто переменилось к лучшему.

Эмилио не понимал, что означает отсутствие к’сана в радиопередачах, еще менее мог судить о том, что вызвало небывалый расцвет сельского хозяйства, и потому, оставив Жосеба и Дэнни спорить о возможном уровне промышленного развития, отправился на кухню за кофе. Он уже наливал себе, когда за его спиной Джон многозначительно кашлянул.

– Спасибо. – Эмилио оглянулся через плечо. – Уже не так плохо, как было раньше, Джон.

– Ну да. Я уже заметил это. Но все равно предпочту случайно не напугать тебя, если могу сделать это.

Джон не стал входить в тесную комнату и остановился в дверях.

– Никакого ответа на приветствия, как я понимаю. Ты бы сам сказал тогда, так?

– Конечно. – Эмилио повернулся к нему, держа чашку обеими руками. Но заговорил уже голосом и с интонацией Шона: – В том, чтобы ожидать худшего, есть известное благо: когда это худшее случается, ты имеешь право хвастаться своей правотой.

– Она может и не слушать, понимаешь, – проговорил Джон. – Ну, то есть потому, что не ожидает гостей, да? Она может быть еще жива.

– Такое возможно. – «Мог сдохнуть ее компьютерный планшет. Его могли украсть или потерять. Или же она просто могла перестать пользоваться им. Ладно, смотри правде в лицо, – сказал себе Эмилио. – Она мертва».

– Шансов на то, что София выживет, практически не было, – громко проговорил он, донося кружку с кофе до стола, и тут же опустился в кресло.

Последовавший за ним Джон сел напротив.

– Сейчас ей должно быть более семидесяти лет, я считаю.

Эмилио кивнул.

– То есть примерно на тридцать лет меньше, чем мне, по субъективному самочувствию. – Снова зевнув, он потер глаза рукавом. – Боже, как я устал. Стоило ли тащиться в такую даль для того, чтобы выслушивать отчеты об уборке урожая?

– А странно, правда, – проговорил Джон. – Если бы мы в первый раз услышали всю эту бухгалтерию вместо песен, то могли бы и не прилететь сюда.

Эмилио сполз вниз на стуле, так что голова его оказалась вровень с краем спинки, а подбородок уперся в грудь.

– Но мы здесь, – проговорил он, улыбнувшись иезуитскому «мы», бессознательно произнесенному Джоном. – Возможно, я сумел бы уговорить себя, что расписания отправки барж на самом деле являются молитвой святым.

Эмилио возвел глаза к небу.

– Религия – мечта говорящей бесхвостой обезьяны! Знаешь, что я думаю? – риторически обратился он к себе самому, пытаясь отвлечься от очередной смерти, посетившей его жизнь. – С нами по воле случая происходит всякое дерьмо, мы перелагаем его в нравоучительные рассказы и называем Священным Писанием…

Джон притих, как мышь. Посмотрев на друга, Эмилио увидел его лицо.

– O боже. Прости меня, – сказал он, меняя позу. – Таков Эмилио Сандос, отрава в человеческом облике! Не слушай меня, Джон. Я устал, у меня плохое настроение и…

– Знаю, – ответил Джон, глубоко вздохнув. – И я готов признать, что тебе принадлежит черный пояс в части боли и страдания, так? Однако на свете устал далеко не ты один, и скверный характер не у тебя одного, наконец, не ты один хотел бы, чтобы София осталась в живых! Постарайся запомнить это!

– Джон, послушай! Еще раз прости, хорошо? – окликнул Эмилио выходящего из помещения Кандотти. –  Боже, – вяло прошептал он, оставшись в кают-компании в одиночестве. Опустив локти на стол, положив руки в ортезах по обе стороны кружки, он смотрел на поверхность кофе.

«Какой сейчас год? – вдруг подумал он без всякой связи с происходящим. – Сколько же мне лет, черт побери? Сорок восемь? А может, девяносто восемь? Или все две сотни?» И не сразу заметил, что лицо его отражается в черном и спокойном зеркале напитка: тощая физиономия, на которой гравировальная игла прожитых трудных лет запечатлела следы перенесенных страданий. Никакие его слова не способны пошатнуть веру Джона – он это знал, но все равно постарался забиться поглубже в кресло, постаравшись съежиться в комок.

– Молодец, парень, – тяжело вздохнул он.