Дети Божии полностью

– Мои извинения. – Скрестив ноги, она опустилась рядом с ним на невысокую травянистую растительность, покрывавшую прогалину. – Кто-то забыл ваш язык. Кто-то почти и не знал его.

Она теперь видела, насколько устал Супаари, длинное симпатичное лицо его показалось ей изможденным, тонкие кости выступали под кожей сильнее, чем она помнила.

– Сипаж, Супаари, ты проделал долгий путь, – начала она формулой руанжи, теперь столь же естественной для нее, как будто она разговаривала на ней всю свою жизнь. – Конечно, ты голоден. Не хочешь ли…

Он остановил ее, приложив к губам окорнанный коготь.

– Прошу тебя, – произнес он тоном, который Энн Эдвардс истолковала бы как трагичный. – Прошу тебя, не предлагай. – Он возвел глаза к небу. – Как могу я есть? – спросил он небеса на к’сане. – Как я могу есть!

Услышав его возглас, из толпы, окружавшей сопровождавших Супаари ВаКашани, выступила Джалао. В руках ее была прочная корзинка, полная провианта для него самого и его ребенка, которую она поставила перед ним.

– Ешь так, как привык, – произнесла она негромко, но с жесткостью, которой София еще не слышала в голосе рунаo.

В это мгновение Джалао и Супаари соединило невысказанное вслух взаимопонимание, однако София не умела истолковать язык их тел.

Дети – носившиеся вперегонки друг за другом, возбужденные гостями и нарушением повседневной рутины – становились с каждой минутой громче и громче, и, прежде чем София успела предупредить Канчая, его дочь Пуска, воспользовавшись увлеченностью отца взрослой беседой, вскочила ему на спину и немедленно оттолкнулась от нее, описав восторженный прыжок и при этом повалив корзину. Невозмутимый Канчай отделился от общей беседы, быстро убрал содержимое обратно, прежде чем дети могли уловить запах, a затем отправился к ним – к детям, – пригнувшись и широко расставив руки, протолкнулся в группу малышни, сгреб их в восхищенную и верещащую охапку.

София, улыбаясь, поискала взглядом Исаака, опасаясь, что он мог отойти куда-то, пока все были заняты. Однако сын был на месте: лежа на спине, он изучал полет крылатых семян, спускавшихся к его лицу по спирали. Вздохнув, она обратила свой взгляд к Супаари, так и застывшему на земле.

– Сипаж, Фиа. Все изменилось, – сказал он и, посмотрев на Джалао ВаКашан, опустил уши. – Кто-то не понимает! – воскликнул жана’ата. – Кто-то знал, но так и не понял. Все изменилось.

– Сипаж, Супаари, – произнесла Джалао, остановившись возле него. – Ешь. Все остается как было.

«Не что… кто находится в корзинке?» – подумала София, осознав теперь, что Канчай мигом привел плетенку в порядок, чтобы сохранить детей от слишком ранней для них информации.

Оцепенев, она смотрела на Супаари и думала: «Он ест руна. Он – джанада».

Заговорить они сумели не сразу.

– Сипаж, Супаари, все мы есть то, что мы есть, – проговорила наконец София, руководствуясь простейшей логикой руна, которую лишь в данный момент сумела осилить. Вставая, она протянула жана’ата руку в знак того, что готова поднять его на ноги. Супаари рассеянно посмотрел на нее.

– Иди и ешь. Жизнь продолжается, – проговорила она, чуть потянув его за руку. – Мы-и-ты-также займемся нашими проблемами потом.

Супаари встал и попытался унести корзинку с поляны на подветренную сторону, так чтобы руна не смогли ни увидеть, что он ест, ни уловить запах мяса. Должно быть, он всегда на каком-то уровне понимал, что делает; даже раньше ему и в голову не могло прийти есть мясо в присутствии руна. Негромко урча, он направился в сторону со своей корзиной, ручки которой были приспособлены для того, чтобы ее нес кто-то из рунао, однако почувствовал себя еще хуже, когда Канчай выбрался из скопления детей для того, чтобы помочь ему.

Юная девица Кинса, уже не ребенок, но еще не взрослая, все это время что-то негромко бормотала Хэ’энале, не зная, к какой категории отнести себя саму. Увидев, что Супаари отошел в сторону, она решила последовать за ним с ребенком за спиной.

Шедшая рядом с ней София протянула руку и запустила палец под крошечные изогнутые коготки младенца.

– Супаари! – воскликнула она. – Твой ребенок? Но как? Эта думала, что…

– Это долгая песня, – проговорил он, пока София брала Хэ’эналу на руки, а Канчай невозмутимо извлекал из корзинки порцию мяса.

– Когда этот прибыл в Кашан после бунта… – Он умолк, посмотрев на ее искаженное жутким шрамом лицо. – Ты понимаешь слово «бунт»? – София подняла взгляд от младенца, посапывавшего у нее на коленях, и приподняла подбородок в знак согласия. Он продолжил: – ВаКашани пребывали в великом смятении. Погибли столь многие, и среди них большинство старейшин. И никто не мог признать это во всеуслышание, так что повсюду установилось фиерно, даже по прошествии нескольких дней после побоища. Твой «аппарат» находился на месте, но ВаКашани сказали, что всех иноземцев больше нет. А трупы съели.