Дети Божии полностью

Он решил соблюдать бдительность, чтобы не соблазниться снова, но когда на следующее утро ловкие, одетые в великолепные ливреи домашние слуги собрали шатры и все прочее и организовали возвращение в Инброкар, посол обнаружил, что приглашает Высочайшего присоединиться к нему на посольской барже в качестве почетного гостя территории Мала Нжера. Проведенный на реке день прошел самым удовлетворительным образом, и, когда они приблизились к причалам столицы, он подумал, что будет разумно и приятно пригласить Высочайшего в посольство на приближающийся для Мала Нжера Праздник Солнц. И да, посланник сказал Высочайшему в ответ на мимоходом заданный вопрос, госпожа Суукмель будет присутствовать в резиденции.

Через неделю, подобно охотнику, раздевшемуся, чтобы преследовать добычу, Хлавин Китхери ступил на территорию Мала Нжера в простом, подобающем ученому одеянии: одно могучее плечо обнажено, при простых внешне драгоценностях, тем не менее украшенных дивными камнями. Он сообщил польщенному посланнику, что восхищен отсутствием у Мала Нжера любви к бессмысленным церемониалам, и посему хорал вопросов и ответов в его честь был изрядно сокращен.

Таким образом, сорок восьмой Высочайший в Инброкаре получил возможность, не стесняя себя протоколом, сразу пройти к собравшимся, с изящной непринужденностью приветствуя сановников и знакомых, попутно делясь с ними мнениями о долгой истории праздника, и, наконец, принять участие в обсуждении гармоний кантов Мала Нжера.

Руководствуясь безошибочным ощущением опасности, он подмечал людей, враждебно настроенных к нему, а также людей, чья преданность стабильности и закону заслуживала всякого одобрения и похвалы. Находя удобное мгновение, он обращался к ним за советом по тому или иному вопросу, внимательно выслушивал их мнения, был осторожен в ответах. Время от времени он упоминал вопросы, которые эти люди могли использовать ко благу собственных семейств. И к концу дня он заметил, что настороженность и подозрительность начали замещаться готовностью отложить суждение.

Пока что он не совсем еще представлял, каким образом можно совершить столь желанную ему трансформацию. Сам язык его мыслей мешал постижению проблемы: в к’сане не было слов для той очистительной искупительной революции, танцевавшей в уме Хлавина Китхери. Битва, баталия, борьба – да; воин, поединщик, дуэлянт, противник, враг – лексикон к’сана был переполнен такими лексемами. В нем также имелись слова для восстания и бунта, однако они подразумевали поступки неблагочестивые, а не политические волнения.

«Сохраа, – думал Хлавин Китхери. – Сохраа».

На поэтический слух слово это звучало очаровательно – напоминая дыхание ветра в жаркий и безветренный день, шепчущее о скором дожде. И все же почти все слова, основанные на сохраа, связаны с несчастьями, с деградацией и дегенерацией.

Корень этого слова означал перемену, и он часто слышал его в эти дни – от военных, отозванных из инспекционных обходов внешних провинций, от бюрократов, рассчитывающих на преференции от новой власти, от податной мелкой знати, явившейся, чтобы присягнуть в верности, от персонала иностранного посольства, оценивающего новое проявление силы Инброкара. Правящие касты Ракхата неосознанно ощущали себя утратившими прежнюю ценность, и несомый ветром смрад перемен смущал их, однако было опасно указывать, что общество в высшей степени дестабилизировала именно поэзия Хлавина Китхери. Безопаснее было винить подрывное воздействие из-за рубежа, повлиявшее на простодушных селян руна, населявших побережье Масна’а Тафа’и. Кампания по очистке восставших деревень происходила, как обычно бывает на юге, порочным, неэффективным и недостаточным образом. Тревога размывала основы общества жана’ата, как беспокойная подземная река, напевавшая: сохраа, сохраа, сохраа.

Теперь Китхери выжидал, ибо погоня может спугнуть добычу.

Когда внимание собравшейся в посольстве праздничной толпы переместилось к банкетному столу, он сумел продвинуться к большой центральной вентиляционной башне – полому столпу совершенно неизящных пропорций, заслонки которой были заменены декоративными решетками, слегка, но все же заметно понизившими способность колонны направлять воздух в главный двор посольства. Каменная кладка практически не имела швов.

Собственное волнение не удивило Хлавина; будущее оставалось неопределенным. «Он поет архитектурному сооружению!» – скажут окружающие в том случае, если кто-то заметит его, и он шел на риск, так как мог разрушить плоды всей кропотливой работы последнего сезона, заново пробудив слух о своем безумии. И все же, подумал он. И запел, негромко, но звучно и чисто, о рожденной ночью куколке-хризолиде, скрывающейся в прохладе, но наконец согретой солнцами; o Хаосе, явившемся плясать в дневном свете; o вуалях, разделенных дыханием жаркого дневного ветра; o Славе, пылающей под лучами светил.