Покачивая огромной секирой, роняя каменные осколки на равнину, к армии эделе размашисто шагал великан — колоссальный, по росту превосходящий вышеупомянутый склон. А за ним шагал еще один, и еще, и еще…
— К лодкам! — приказал господин Кьян, указывая на песчаный берег — там, у наспех сколоченных пирсов, зависли над пустотой крохотные по сравнению с горными жителями деревянные посудины. — Возвращаемся на корабли!
«Не успеют», — подумал Уильям, не сходя с места. Эс, Гертруда и Габриэль тоже были неподвижны.
Великан ударил секирой по дозорной башне — вероятно, ему чем-то не понравились арбалетчики и патрульные, торопливо сбегавшие по лестницам. Его товарищи, походя развалив городскую стену, бросились бежать — один давил отступающих эделе, другой прыгнул — и тяжело рухнул на лодки и пирсы, а над ним вспыхнула такая туча брызг, что кого-то излишне ретивого смыло в море, и выплыть он не сумел.
Это была уже не война — это было хладнокровное избиение.
Четвертый великан, тот, что замыкал нестройную компанию, двинулся к парусникам, злобно сжимая кулаки. Море едва дотягивалось до его колена, и корабли казались игрушечными. Чем-то раздраженное дитя гор схватило их неуклюжими пальцами, разломало надвое чудесный «Maledar», а его младших сородичей отшвырнуло прочь, будто мусор. Деревянные щепки изранили его желтоватую плоть, и великан возмущенно завыл — распахнутый рот исторгал из себя тягучее обиженное «О-о-о-о-о!».
— Так ведь они же меррртвые, — неожиданно удивился Эс.
Габриэль встрепенулся:
— Да? А я полагал, они ради статуса воняют — великаны же…
Гертруда неуверенно рассмеялась.
Уильям напряженно присматривался — но равнина была безлюдна. Тряслась высохшая трава, обросшая доспехом из инея, подпрыгивали земляные комья, повсюду пестрели невероятно большие следы, у склона Альдамаса мучительно плакало разбитое дерево — юноша не слышал его жалоб ушами, но в душе знал, что они звенят и катятся по Этвизе, сетуя на судьбу.
— Где же ты… — шептал юноша, левой рукой зажимая плечо — по ощущениям, оно должно было вот-вот отвалиться. — Где…
И, наконец, увидел — хрупкая человеческая фигурка стояла на неказистом воротнике хозяина гор, стояла беззаботно, почти расслабленно, и светлые волосы трепал соленый морской ветер.
От армии эделе ничего не осталось — только мертвецы да останки замечательных кораблей. Нет, перебил самого себя Уильям, еще уцелел тот самый господин Кьян — вон, обнажил палаш и готовится умереть в битве, а если не в битве — то хотя бы в ее подобии…
— Стой! — почему-то вмешался он, вспомнив, как говорил о родине этого мужчины шаман: «Подземная огненная река поглотила все, и Эдамастру сожрало море…» — Стой, не надо его убивать!
Четверо великанов одновременно споткнулись, и миру наступил конец. Пыль, подобно буре, взметнулась над всадниками, драконом и королем, по земле и песку побежали трещины, волна окатила побережье и жадно облизнула обугленные руины крепости.
Уильям бестолково закрылся рукавом. Лошадь встала на дыбы, и Габриэль шлепнулся на дорогу, а Гертруда — на Габриэля, и он сдавленно запричитал сквозь плотно стиснутые зубы. Эс, коварная скотина, спрятал рогатую башку под перепончатое крыло.
Священный меч выбил из ладони господина Кьяна палаш, и Эльва насмешливо, с кривой улыбкой осведомился:
— Почему господин Уильям тебя жалеет?
— Я не прошу его о жалости, — огрызнулся эделе. — Мне без надобности его чертова жалость.
— С ума сойти, какой гордый, — пренебрежительно бросил некромант. Он, как и Уильям, выглядел не лучшим образом, но не по вине ран, а по вине магии: в синих безучастных глазах проявились яркие зеленые искры, исхудавшее лицо пестрело лопнувшими сосудами. Чтобы руководить сразу четырьмя горными детьми, пришлось принести в жертву такую бездну сил, что теперь Эльве и шевелиться-то было лень, но впадать в забытье, как четыре года назад, он не собирался.
Драконий облик слетел с крылатого звероящера, как пух, и он снова принял человеческое обличье — к горькому разочарованию Гертруды и Габриэля. Опираясь на его подставленный локоть, Уильям с горем пополам доковылял до некроманта и военачальника армии эделе, сощурился и сказал:
— Я вызываю вас на дуэль, господин Кьян.
— Что? — сдержанно приподнял брови тот.
— Что?! — не поверил Эс.
— Я вызываю вас на дуэль, — процитировал себя юноша. — Четверо на одного — нечестно. Вы ранены, и я тоже ранен. И вам, и мне будет довольно трудно бороться, но мы все-таки попробуем: я — ради справедливости, а вы — ради спасения. Правила… наплевать, давайте доверим свои судьбы госпоже Смерти. Мой товарищ Эльва послужит ее свидетелем…
Он наклонился и подобрал палаш — почти такой же, как у господина Кьяна, и вежливо отсалютовал. Эделе скопировал его стойку и грациозное, мягкое движение, а затем, избавляясь от явного преимущества, вслед за юношей перебросил клинок в левую руку — раненое плечо не позволяло Уильяму особых вольностей.
Человек и небесное дитя помедлили, оценивая друг друга.
