И сорвались — Его Величество осторожно, будто камень был слишком хрупкой точкой опоры, а военачальник — решительно, быстро и напористо. Уильям перешел в глухую оборону, лезвия сталкивались и лязгали, как челюсти капкана, порой противникам удавалось высечь из них искры. Юноша сделал танцующий, потрясающе красивый шаг назад, как-то странно выгнул спину, подныривая под палаш господина Кьяна, и… поставил ему подножку. Грубо, расчетливо, сомневаясь, что эделе вообще почувствует коварный прием — но военачальник, словно бы даже с облегчением, уткнулся носом в истерзанную траву.
Уильям ткнул его острием под лопатку.
— Вы проиграли, — безразлично сообщил он.
— Ну так добейте меня.
Юноша посмотрел на господина Кьяна с неодобрением.
— Лодка, — коротко произнес он. И, сообразив, что военачальник не понимает, пояснил: — Вы возьмете лодку и покинете Этвизу, уплывете куда-нибудь на острова, если угодно — к Эсвиану, поможете варварам в их извечной нелюбви к Талайне… мне без разницы, где именно вы умрете, но, будьте так любезны, убейте себя сами. Я вымотался, меня ноги не держат…
И, подтверждая эти свои слова, он сел на чей-то изувеченный труп.
Эс подавился на вдохе и едва не скончался, пытаясь выдохнуть. Разумеется, он подозревал, что Уильям бывает загадочным человеком, но чтобы НАСТОЛЬКО?!
— Погоди, — прохрипел он. — Не спеши. Ты осознаешь, какую совершаешь глупость? Этот парень угробил едва ли не все население Этвизы, пострадала в том числе и твоя непобедимая армия, целый город затих, будто на его улицах никогда и не смеялись дети, женщины, влюбленные мужчины… Влюбленных мужчин особенно жалко… а ты берешь — и отпускаешь убийцу восвояси?
Уильям бросил на господина Кьяна рассеянный серый взгляд.
— Он достаточно заплатил.
— Он отдал приказ, — вмешался Габриэль, — по которому убили моих родителей. Он отдал приказ, по которому разрушили Академию, выбросили из окна бургомистра и копьем прибили к бортику фонтана девочку из семьи Вилат, а ей было всего лишь семь.
— И что ты предлагаешь? — устало уточнил юноша.
— Я предлагаю заставить его уплыть домой.
Небесно-голубые глаза господина Кьяна чуть расширились, но угадать эмоцию точно не сумел никто — то ли благодарность, неуместная в подобной ситуации, то ли гнев — реакция на заслуженный, по сути, приговор.
— Эдамастра погибла, — напомнил приятелю Уильям.
— Эдамастра погибла, — согласился тот. — И я хочу, чтобы он полюбовался мертвой землей, где до этого дурацкого нашествия был, наверное, счастлив. Я хочу, чтобы он полюбовался, и хочу, чтобы до него дошло: на такую же судьбу, не больше и не меньше, он едва не обрек Этвизу. Люди — не эделе, — усмехнулся Габриэль, — но они умирают столь же страшно.
По мечтательному выражению лица Эльвы было ясно, что он бы с радостью поспорил — заодно и перестали бы так давить на хребет события минувших суток. Уильям загородил его собой — насколько мог, потому что некромант превосходил его и ростом, и шириной плеч, — и бесстрастно велел:
— Уходите прочь, господин Кьян, пока я не передумал. Плывите к Эдамастре, а потом — куда угодно, лишь бы впредь вы не попадались мне на этих берегах. Эс, — он повернулся к светловолосому парню и потянул его за рукав, — ты проследишь, чтобы он добрался домой и как следует… насладился зрелищем?
— Прослежу, — покладисто кивнул крылатый звероящер.
Господин Кьян выпрямился, отряхнулся, поправил мундир — бесполезное, но заученное движение, оно въелось в его привычки, как въедается алхимическая кислота, например, в дерево.
— Я не просил вас жалеть меня, — глухо сказал он, — и не просил о пощаде.
— Вы попросили, — невозмутимо ответил Его Величество. — Но, к сожалению, сами себя не услышали.
Военачальник Первой Центральной Армии передернулся, будто его ударили, и, закусив нижнюю губу, поскорее зашагал к морю. Эс тенью последовал за ним, напоследок буркнув:
— Эльва, не своди с Уильяма глаз.
— Ладно, — пообещал некромант.
— А почему сразу — Эльва? — обиделся Габриэль, когда крылатый звероящер покрылся чешуей и опять воспарил в небо. — Почему не я? Почему не моя сестра? Шесть глаз — это гораздо лучше, чем два, и меня искренне оскорбляет подобное отношение. Между прочим, я — отпрыск благородной семьи.
— Твое благородство не добавляет зоркости твоим глазам, — отмахнулся колдун. Верный своему слову, он отмечал каждую перемену в настроении Уильяма: спровадив, наконец, эделе и дракона, Его Величество погрустнел, как-то разом осунулся и двинулся по тракту к Сельме, памятуя, что идти до нее пешком долго и муторно, а лошадь у пестрой компании лишь одна.
***
Пересечь море на лодке — не самая разумная затея, но Кьяну было уже все равно, существует ли на земле разум.
Все, что происходило за полосой прибоя Этвизы, для военачальника… хотя какой он теперь военачальник — так, бывший солдат, невесть почему спасенный чужим обидным милосердием, — слилось в бесконечно-длинный кошмар: волны, ветер, соленые, обжигающе-холодные брызги и хлопанье крыльев крылатого звероящера…
