— Ты кто? — настороженно уточнил он, закрывая книгу.
Мужчина протянул ему холодную узкую ладонь:
— Приятно познакомиться, Эдлен. Мое имя — Венарта, я — служитель Змеиного Алтаря. Если не возражаешь, теперь я буду твоим личным исповедником. А если возражаешь, то я… все равно им буду.
Юный император покосился на его ладонь так, будто она была давно и безнадежно испачкана. И пробормотал что-то себе под нос — так тихо, что половины ритуальных фраз его личный исповедник не различил.
Впрочем, как и малейшего результата.
— Сожалею, — искренне произнес он. — Мое тело, как тело служителя Змеиного Алтаря, отвергает любую магию. С ее помощью ты не можешь мне навредить.
И он вновь протянул юному императору свою узкую ладонь.
Чуть помедлив, Эдлен ее пожал.
— Змеиный Алтарь, — повторил он, — что это?
— Сердце моего храма, — пояснил мужчина. — Место, где со мной говорит Великая Змея.
Мальчик подвинулся:
— Давай, садись. И, — он обернулся на дверь, — пускай нам принесут красного чая!
Улыбка Венарты стала немного шире. Несмотря на все свои недостатки, Эдлен ему понравился — и тем, что не рассердился, когда не сработало до сих пор такое верное колдовство, и тем, что спокойно принял свое поражение.
— Эта твоя змея, — не сдавался мальчик. — Кто она такая?
Святой отец мысленно помянул старуху Летен — и пока что неизвестную госпожу Доль. Понятно, что они избегали всяких деталей, чтобы Эдлен поверил в маленький, ограниченный стенами цитадели мир, но не прочесть ему хотя бы одну легенду о Великой Змее? Мало того, что это кощунство, так еще и грех. Который Венарта, как опытный и расчетливый храмовый служитель, ни первой, ни второй женщине отпускать не намерен.
— В самом начале времени, — опять улыбнулся он, — была темнота. А в темноте — крики, песни и далекий зов.
Эдлен почему-то напрягся.
— В темноте, — продолжал святой отец, — было одинокое дерево. Оно выросло на одиноком кусочке земли, и оно постоянно цвело, и его цветы медленно покачивались, хотя в изначальной темноте не было ветра, не было никакого движения. Все, что происходило, происходило вдали от этого дерева. И оно, обреченное оставаться во мраке до конца дней, опустило ветви, как человек, разочарованный в себе и своих близких, порой опускает руки.
Эдлен молчал.
— И оно стояло, грустное, абсолютно опустошенное, роняя лепестки на землю, пока из темноты не вышла Великая Змея. Прекрасная, но жестокая, щедрая, но высокомерная. И она уснула в корнях этого дерева, и дала ему свою силу, и на северной стороне цветущих ветвей наконец-то выросли чудесные зеленые листья. А за ними — плоды.
Невысокая девушка в белом переднике поставила перед юным императором поднос. И, уже уходя, медленно, нерешительно обернулась — чтобы еще раз увидеть силуэт Венарты.
— Потом плоды созрели, и Великая Змея забралась на дерево. И сбила хвостом самый лучший из них, и, наблюдая, как он катится в изначальную темноту, прошипела: «Да будет так». И сотворила из этого плода мир.
Эдлен потянулся к подносу и подхватил с него рисовое печенье.
— Мир?
— Угу, мир. Небо и море, камень и песок, леса и пустоши. Луну, а еще солнце, и ночные звезды. И, в отличие от Элайны, Богини-самозванки, не ограничила его никакими заповедями. Только одной просьбой: передавать, неизменно, постоянно, вечно передавать легенды о ней и о дереве, где она уснула. Чтобы люди о ней помнили. Чтобы люди знали, кого им стоит превозносить.
В серо-зеленых глазах Венарты было столько тепла, что Эдлен усомнился в его подлинности. И потрогал за шелковый рукав.
— Ты настоящий?
Святой отец коснулся каменного змеиного клыка на волосах мальчика:
— Ну конечно. Летен сказала, что я буду жить на шестом ярусе, в комнатах возле бойниц. Приходи, как только тебе захочется. Не забывай, что со мной, как со служителем Змеиного Алтаря, ты можешь поделиться чем угодно. Но, — он поднялся и вернул пиалу на поднос, — я поставлю тебе одно условие.
— Какое?
— Не лгать.
Проходили месяцы.
Эдлен колдовал все успешнее и красивее, а вел себя все наглее и наглее. Порой доходило до откровенных глупостей — или до откровенного издевательства; однажды мальчик пожелал, чтобы летописец шлепнулся на четвереньки перед его креслом — а затем донес до несчастного, что теперь он будет заменять собой пуф. И удобно устроил босые ноги на его спине.
Летописец терпел. Старуха Летен вопила, как резаная, и впервые настолько потеряла внутреннее равновесие, что ударила юного императора по лицу — так, что на бледной коже зловеще проступило красное, постепенно темнеющее, пятно.
Эдлен замер. Эдлен подался вперед, усмехнулся и приказал:
— Убирайся.
Она едва шевельнула пересохшими губами:
— Что?
— Ты слышала, — он указал на дверь. — Убирайся. Вон отсюда. И больше не показывайся… в моей цитадели.
Летен рухнула на четвереньки не хуже смиренного летописца.
— Помилуйте, Ваше императорское Величество! Умоляю, помилуйте, как я доберусь до Энотры? Я же старая, а там… снаружи… там…
Она осеклась — и почему-то оглянулась. Так воровато, словно ожидала увидеть кого-то непредсказуемого и, наверное, страшного на пороге.
