Венарта следил, как он уходит. И следил весьма заинтересованно.
После случая со старшим караульным Эдлену перестали нравиться опыты на людях. По крайней мере, он больше не испытывал чужое терпение; бывало, что он пропадал в темных башенных залах, и слуги находили его — сосредоточенного, перепачканного углем — в полумраке, окруженного сотнями и сотнями диаграмм. Для чего они были нарисованы, никто понятия не имел — никто, кроме самого юного императора, а сам юный император ни с кем такие вещи не обсуждал.
Корабль снился ему все чаще. И снег, и что-то заостренное в ладони госпожи Доль, и еще почему-то камень, черный камень, который бесконечно падал на каменную брусчатку улицы. Просыпаясь, он часто приходил к Венарте и спрашивал, что такое брусчатка, и что такое волны, и что такое прибой, но Венарта лишь виновато на него смотрел и шептал, что пока ответить не может. И Эдлену было очень любопытно это загадочное «пока».
— Будет потом? — воровато уточнял он.
— Будет потом, — соглашался его личный исповедник. И улыбался — так неизменно тепло, что, пожалуй, за эту улыбку мальчик его и обожал.
Чуть позже он выяснил, что по четвергам, субботам и воскресеньям святого отца не бывает в отведенных ему комнатах. И вообще не бывает в комнатах деревянной цитадели; нисколько не опасаясь, что правда его заденет или сумеет вывести из равновесия, юный император тихо потребовал объяснить, куда Венарта девается. Мужчина потрепал его по светлым с рыжиной волосам, неловко переступил с ноги на ногу и признался:
— Я хожу к дочери.
Эдлен удивился:
— У тебя есть дочь?
— Ага, — тепла в голосе Венарты было, наверное, еще больше, чем обычно. — Маленькая такая. Недавно ей исполнилось три.
Еще позже святой отец показал своему подопечному ее портрет. Неуклюже написанный акварелью, но все равно милый; девочка была пухленькой и, по мнению мальчика, ужасно розовой, но его потрясли ее серо-зеленые, чуть сощуренные глаза — точно такие же, как у Венарты.
— А это ее мама, — нежно произнес мужчина.
Но худенькая девушка в синем вязаном свитере юного императора вовсе не впечатлила. Она была слишком похожа на ту, что надела костюм журавля — и на тех, кто приглашал воспитанника Доль на обед; Эдлен отмахнулся от нее и попросил еще раз показать ужасно розовую, но каким-то чудом похожую на святого отца девочку.
— А где она живет? — серьезно осведомился он. — Я хотел бы с ней повидаться.
— В Мавете. Если ты не шутишь, я как-нибудь ее приведу.
Юный император почему-то напрягся.
— А она не боится, — едва ли не прошептал он, — темноты?
— Нет, — спокойно возразил мужчина. — И, — он покосился на дверь, — если между нами… тебе тоже не стоит ее бояться.
Губы Эдлена исказила кривая усмешка.
— Легко тебе говорить.
— Легко, — не стал отнекиваться исповедник. — Тебе гораздо сложнее.
На этом их беседа и закончилась.
Юный император снова подался в диаграммы и опыты, но теперь — на призванных из подземелий крысах. Потом крысы ему опротивели, и он снова переехал жить к запертому библиотечному окну.
А месяцы… все так же неуклонно шли.
Слуги пышно отметили Новый Год, а Эдлен скитался по винтовым лестницам, изредка присаживаясь на подоконники. Венарты не было, и мальчик по нему скучал, потому что в его доме, доверху забитом Ведьмиными Кругами и слугами, всего лишь вынужденными подчиняться, храмовник умудрялся быть кем-то надежным, кем-то постоянным, кем-то, кто выслушивал — и болтал — с Эдленом не во имя долга.
И быть единственным, кто искренне ему улыбался.
Юный император не помнил ни одного случая, когда святой отец посмел бы ему соврать. А поскольку Змее, которая сотворила мир, было абсолютно все равно, как ведут себя ее подопечные — лишь бы не забывали о ней, о дереве и клочке земли, где оно каким-то чудом выросло — Венарта, похоже, был убийственно честен лишь потому, что хотел быть убийственно честным. И Эдлена это восхищало. Он-то сам, опасаясь матери или снова желая проверить, насколько выносливы его слуги, врал постоянно — а спустя неделю, пару дней или час гордо приходил исповедоваться. И следил, как у Венарты приподнимаются уголки губ.
Данное слово мужчина, конечно, выполнил — и в середине последнего зимнего месяца привел свою дочь в запертую деревянную цитадель. Эдлен был удивлен, потому что девочка не испугалась ни темноты за дверью, ни внезапной смены декораций; она даже не стала прятаться у Венарты за спиной, как поступала добрая половина детей в романах. Нет, она любопытно уставилась на юного императора, указала пухлым пальчиком на венец и потребовала:
— Дай!
— Не могу, — растерялся мальчик. — Мама сказала, что я не должен его снимать.
— А если ты его снимешь, — настаивала девочка, — она будет тебя бить?
Юный император нахмурился:
— Она ни за что на такое не…
И почему-то осекся.
— Венарта, — глухо произнес он, — если ударить кого-то вроде меня ножом по щеке… эта рана долго будет заживать?
Исповедник искоса посмотрел на его шрамы.
— Долго, — честно сообщил он. — Особенно если ее не зашили сразу.
