— Слушай, — чуть помедлив, обратился к Эдлену рыцарь. — Если Мительнора, как ты говоришь, оторвана от общего полотна, то откуда берутся такие нежные… продукты?
Юный император пожал плечами. Вернее, пожал плечом:
— Ты не поверишь, но мне об этом до сих пор не докладывали. Хотя я склонен полагать, что их замораживают, как замораживают покойников в тоннелях между Лостом и Свером.
Габриэль с явным удовольствием посмотрел на хрупкие силуэты молодых арфисток, а усатый дирижер едва не рухнул со сцены, обнаружив прямо перед собой хозяина деревянной цитадели. Эдлен кивнул, показывая, что заметил и оценил его низкий испуганный поклон, после чего сдержанно осведомился:
— Господа, как у вас дела? Надеюсь, пока что вы всем довольны? Если желаете, я могу распорядиться насчет ужина.
— Спасибо вам, Ваше императорское Величество, — снова поклонился усатый дирижер. — У вас невероятно милые слуги. Они уже обо всем позаботились, но я счастлив, что вы и ваш личный телохранитель проявляете такое искреннее участие.
Кого-нибудь более вспыльчивого эта речь бы непременно задела, но Эдлен лишь криво усмехнулся и отошел. Прямо сейчас ему было наплевать, кажется, на любую возможную гадость, потому что часы на одном из нижних ярусов не стояли на месте и постоянно меняли положение стальных указателей. Вот до прибытия уважаемых гостей остается полтора часа… вот — сорок минут… вот — тридцать, и слуги тащат в трапезные залы вино… вот — двадцать пять, а вот — пятнадцать, и, пожалуй, пора спускаться навстречу любезному господину бургомистру, едва не умершему от восторга, когда юный император попросил его о помощи с бальной музыкой.
Ровно в пять часов пополудни он стоял перед вечно запертым парадным выходом — или входом, в зависимости от того, с какой стороны ты будешь находиться. Он стоял перед вечно запертым парадным выходом, где, как ему обещали, постоянно клубилась хищная голодная темнота, готовая сожрать кого угодно, без оглядки на черный змеиный венец или строгое платье уборщицы.
Он боялся ночей, боялся мрака, боялся момента, когда покорные слуги гасили факелы и задували свечи, и глаза напрочь отказывались видеть. Он боялся — и не мог даже вообразить, что если бы все это время в цитадели были распахнуты многочисленные окна, такая темнота ни за что не отважилась бы обосноваться в ее длинных коридорах, на ее лестницах — и в личных апартаментах маленького глупого императора, чье абсолютное доверие однажды сыграло с ним очень злую шутку.
Он рисовал на стенах и на полу странные символы, не подозревая, что причиняет боль колоссальному живому миру. Он рисовал на стенах и на полу странные символы, не подозревая, что где-то на северо-западе, у берега мертвой пустыни, чей песок двести пятьдесят лет назад безжалостно заковали в холодный мрамор, падает на колени хрупкий мальчишка со спрятанным под ресницами стилизованным солнцем — и выцветшим ореолом веснушек на побелевших от боли скулах.
— Я думаю, что нам пора принимать гостей, — произнес Эдлен, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Повезло, что он и до этого был сорван, и стражники, а с ними и слуги, и советники, и военные списывали все недостатки на общее паршивое состояние своего императора.
Стражники отвесили юноше поклон — заученный, ритуальный, и все-таки восторженный, выдавая с поличным свою радость по поводу завершения девятилетнего плена. И впуская внутрь, в и без того освещенный блуждающими огнями коридор, переменчивое море ослепительного звездного света.
У Эдлена перехватило дыхание. Не потому, что сотни людей, не толкаясь и не спеша, но с интересом оглядываясь, ринулись в его деревянную цитадель; не потому, что пожилой распорядитель, принимая от них свитки с официальными приглашениями, начал громко объявлять имена. Нет, его дыхание замерло, не в силах допустить, что прохладный солоноватый порыв, который принес на своем невидимом теле мелкие дождевые капли — это ветер, что ковер из блестящих голубых, зеленых, карминовых и желтоватых пятен высоко вверху — это небо, а скопление крыш, узкая сеть… как же они называются… переулков и каменных фонтанов на площадях — это город. С ним здоровались, ему что-то с удовольствием сообщали, ему кланялись, ему порывались пожать единственную уцелевшую руку, его дернул за пуговицу мундира мальчик лет семи, тут же едва не прошитый тяжелым ритуальным копьем, — а он замер, не способный оторваться от безумной картины, которая почти ослепила… почти оглушила… и сделала юношу крохотным.
— Господин Хелен и госпожа Риара из цитадели Эль-Ноэра… госпожа Ритти и госпожа Эверьен из цитадели Хлесты… господин Тьер из пограничной крепости Лорны… — надрывался пожилой распорядитель.
Человек, одетый в черную военную форму с точно такой же латной перчаткой, как у Эдлена, вежливо кивнул своему императору. Не заморачиваясь поклоном, и Габриэлю это не понравилось — а Эдлен пропустил мимо ушей чужое замечание, что с мительнорским повелителем шутки плохи и что спина ни у кого не треснет, если ее хотя бы капельку наклонить.
