— Это приказ, — очень спокойно и очень мягко произнес юноша, по-прежнему избегая смотреть на своего собеседника. — Приказ, понимаешь? Как император и как твой господин — я приказываю тебе не болтать ерунды. Ты оказался на Мительноре по моей вине — и по моей же вине хочешь на ней остаться. Но это бред, потому что пускай ты будешь доволен своим решением, пускай ты будешь гордиться, что не бросил меня и Милрэт, что ради нас отмахнулся от своих родных… пройдет месяц, Габриэль, и все изменится. Ты не высокомерный ублюдок и тем более не лжец. Так не лги себе. Ты скучаешь, я не слепой и вижу, какая улыбка появляется на твоих губах, едва ты вспоминаешь о любимой сестре. Не заставляй, — его сорванный голос окончательно пропал, и остаток фразы утонул в надсадном шепоте: — такую красавицу по тебе тосковать.
В комнате было ужасно тихо — так, что девочка слышала ненавязчивое шипение синих беспокойных огней над железными скобами для факелов. Габриэль кривился, как если бы ему наступили на больную мозоль, в неуклюжей попытке не показать, как сильно его задели слова юного императора.
Все-таки не спал? Все-таки слышал?..
Эдлен снова потряс в кулаке белый костяной кубик. Сделал ход, и его темно-синяя фишка пересекла последний рубеж у самого краешка пожелтевшей карты.
— Я пойду, — все тем же надсадным шепотом сказал он. — Мне пора.
Он лежал на подушках, рассеянно поглаживая правой ладонью теплый уголок тонкого пледа. И старался думать о пустяках, но пустяки напрочь отказывались коротать длинные предрассветные часы в его молчаливом обществе.
Он должен был умереть.
Обязательно — должен был умереть, как бы это ни было грустно, обидно и… наверное, больно?
Он хотел было повернуться на левый бок, потому что он любил спать на левом боку — но сгоревшее плечо отозвалось такой дрожью, как будто собиралось окончательно отвалиться. Он стиснул зубы, сдерживая стон — у дверей стояли заспанные стражники, периодически опуская свои копья — так, что пятка била по деревянному полу. И удар, кажется, получался на грани слышимости, но нервы юноши были так напряжены, что он различал и сдержанные зевки, и неохотные ругательства на пробежавшую мимо крысу, и немедленное предложение поймать ее и преподнести в качестве подарка господину императору — «помнишь, он ведь обожает крыс, особенно потроха…»
Особенно потроха, повторил он и закрылся одеялом. Крысы умирали довольно быстро, и он плохо помнил, как именно за ними охотился, но одну деталь его память бережно сохранила — возможно, чтобы вечно корить своего хозяина за эти убийства. Надрывный, утопающий в тошнотворном бульканье писк; он поежился и обхватил раненое плечо тонкими ухоженными пальцами, едва сдерживая слезы.
Упрямый звенящий вопрос как будто изнутри бился о его череп, и удар по деревянному полу пяткой опущенного копья на самом деле был не ударом вовсе, а звуком потревоженных ноющих костей. Наверное, больно? Невыносимо больно, и все-таки хотелось бы знать — насколько невыносимо? Что, если мольба о пощаде срывается у человека с губ не в самые последние секунды, а после нее становится легче? Хотя бы немного, хотя бы ценой непролазного полумрака, пока плавают перед обездвиженными глазами то ли темные, то ли багровые пятна, а потом…
Яркая белая вспышка, и ты просыпаешься.
Или… нет.
Каково это — не проснуться? Там, по ту сторону — если та сторона действительно есть, — у тебя все еще остаются… твои чувства? У тебя все еще остаешься — ты сам? Или ты просто исчезаешь, и тебя сотни раз обманывали, бормоча: мол, душа и тело — это совсем разные вещи?..
Я хочу иметь душу, всхлипывая в рукав, сказал себе Эдлен. Бессмертную душу. Такую, чтобы даже там все еще быть, все еще не сдаваться, все еще находить какие-то цели — и, добираясь до них, восторженно выдыхать: неужели я это смог? Неужели у меня это вышло?..
Завтра… нет, уже сегодня вечером я закрою глаза — и для меня все закончится, Я ЗАКОНЧУСЬ, меня больше не будет, я сотрусь, как небрежный карандашный набросок где-то на полях тетради.
Я сотрусь.
И если оградить от этого Милрэт не получится, то я должен… нет, не так — я, снова-таки, хочу быть уверен, что хотя бы Габриэль, случайный гость в моей деревянной цитадели, не примет участия в пышных императорских похоронах.
И не поймет, что я умер.
========== Глава двадцать пятая, в которой Эдлен закрывает глаза ==========
Утром юного императора ожидало чаепитие в компании командиров дальних военных гарнизонов, и он явился на него, одетый в традиционную черную военную форму, с одинокой латной перчаткой на уцелевшей правой руке и с гибким силуэтом оскаленной змеи на в кои-то веки расчесанных волосах.
