Ребекка, вспомнил он. Странная девочка по имени Ребекка. Она была сном, всего лишь обыкновенным сном, не стоит на ней зацикливаться. Его императорское Величество говорил, что сбой заклятия наверняка вызвал у меня эти, как их… галлюцинации, невыносимо яркие и навязчивые миражи. А значит, на самом деле никакой Ребекки не существует, это всего лишь картинка, нарисованная, нет, скорее — собранная моим разумом из десятков иных.
«Неужели?» — снова почудилось ему, и он невольно поежился.
Остывал давно и безнадежно забытый чай, а вот блюдо с печеньем опустело — вроде бы занятый беседой, император каким-то чудом успевал охотиться и на сладости, разгрызая их на манер никетского хомяка. Нет, он вовсе не был ни круглым, ни суетливым — наоборот, сильно походил на короля Уильяма, такой же хрупкий и невысокий, — и Габриэль сам понятия не имел, откуда у него взялась эта ассоциация.
— Что ж, месяц так месяц, — покорно произнес он. — Все равно я никак не могу на это повлиять. Позвольте лишь один вопрос, Ваше императорское Величество. Мои дядя, тетя и сестра наверняка волнуются, и было бы отлично, если бы им доставили, например, письмо, в котором я сообщил бы, что жив и даже более в порядке, чем накануне.
Юноша виновато улыбнулся:
— Боюсь, что не выйдет.
— Почему?
— Потому что бумага испортится, если я отправлю ее магически, а гонцы не имеют права уходить за рубежи Мительноры. Да, я император, — он гордо выпрямился, но его лицо на секунду отразило нечто вроде усталости. — И как раз поэтому я не заставлю никого идти во мрак, пускай и ради важных известий. Мне жаль, — он поднялся и поправил манжету рукава, и под ней рыцарь смутно различил какую-то громоздкую вещь, отлитую из меди, — но между своими гонцами и твоей семьей я, пожалуй, выберу первых. Венарта, сопроводи Габриэля в его комнаты, если, конечно, до рассвета он все-таки соизволит допить чай. Мне пора. Было приятно познакомиться.
Габриэль изобразил вежливое недоумение. На Тринне маги — тот же Тхей, вместе со своими приятелями так и оставшийся работать в Драконьем лесу, где бородатый господин Кливейн был намерен основать новую неуязвимую Гильдию, — складывали письма в бумажных голубей, и эти голуби срывались в ясное голубое небо, минуя огромные расстояния ради своих адресатов. И это несмотря на то, что каждое новое поколение магов было куда слабее предыдущего. А тут на тебе — такой талантливый, подающий большие надежды молодой человек, и «бумага испортится, если я ее отправлю». Что за бред?
Венарта зевнул, и Габриэль поспешил избавиться от чая. Не страшно, у него еще будет целый месяц, чтобы как следует во всем разобраться. Если бы еще не холодело так внутри, стоило вспомнить о господине Хандере, госпоже Ванессе и Гертруде, он бы, вероятно, впервые за последние годы испытал на себе хорошее настроение. Действительно хорошее, а не в шутку и не для успокоения своих близких — мол, мама, папа, Ру, это не так уж и больно и не так уж обидно, что я калека, главное, что я жив и что вы меня вовсе не потеряли. Вот он я — смеюсь, улыбаюсь, выхожу бок о бок с вами во двор, чтобы там полюбоваться розами и принять участие в неожиданном полднике. И вы тоже смеетесь, наблюдая за мной и радуясь, что я не ворчу, как старый безумный дед, и никого не обвиняю в том, что я ранен. И вы тоже смеетесь… и вы еще живы.
А я вас обманываю. Беспощадно и подло, как слепых беспомощных котят. Я никого ни в чем не обвиняю? О нет, я ненавижу Говарда за то, что он в норме — и за то, что, в отличие от меня, он и не пытался выполнить просьбу дедушки. Я ненавижу своих друзей, потому что для них этот мир не изменился, потому что они по-прежнему скитаются и находят себе врагов. Я ненавижу Лентина, потому что он заглянул ко мне всего лишь единожды — и потому что он понял, какие чувства меня тревожат. Понял и отвернулся, безучастно подхватил свое оружие и сказал: «Я пойду, Риэль, хорошо? Чтобы тебе не было больно».
Больно ему больше не было. Ему было мучительно стыдно, и, ворочаясь под удивительно мягким шерстяным одеялом, он кусал свою нижнюю губу и вполголоса ругался, перебирая в памяти сотни образов.
Ему достались воистину великолепные комнаты. Лучше, чем у короля Уильяма в башне Мила, да что там — лучше, чем у владыки эльфов. Плотные ковры на полу, кровать, занавешенная балдахином, рабочий стол, на нем — золотая чернильница и гора чистого пергамента. Шкаф, уставленный книгами — хотя ни одного названия у Габриэля не вышло разобрать, он путался в небольших округлых символах, будто в паутине, — и повсюду на стенах — шелковые гобелены. А еще фарфоровые вазы в углах, а над бортиками торчат бутоны цветов. Неживых, а тканевых, лишенных аромата — но невероятно изящных.
Перед мамой и папой невозможно как следует извиниться. Они лежат на обугленной земле Шакса, они — пепел, накрытый снегом, и они уже не слышат своего сына. Впрочем, они же погибли, не догадавшись и не выяснив, что улыбка у Габриэля насквозь фальшивая.
