…Эдлен спал — не в постели, а в невысоком кожаном кресле, не переодевшись и ничем не накрывшись, хотя на полу у его ног валялось измятое одеяло. Сейчас черная военная форма с обилием застежек, ремнями и наплечниками выглядела на нем как-то глупо, как на ребенке, по глупости сунувшем свой любопытный нос в кошмары войны и так измотанном этими кошмарами, что ему было наплевать, кто устроился на краешке все того же одеяла и кто предлагает ему услуги оруженосца.
На краешке одеяла устроилась дочь Венарты, прижимая к себе книгу в мягком кожаном переплете. Во всех ее чертах сквозила насмешка, не злая, но все равно издалека приметная: вот как, оруженосец? Вот как, ты будешь ему полезен?
Габриэль кашлянул. Девочка усмехнулась:
— Да ты проходи, не бойся. Когда он спит, его и залпом из харалатской береговой пушки не разбудишь.
— Харалатской береговой? — растерянно уточнил рыцарь.
— Ну да. Харалат — это соседний обитаемый архипелаг. Там живут эрды, — пояснила его маленькая собеседница. До подростка, по мнению Габриэля, она еще не дотягивала, но и назвать ее ребенком у него не повернулся бы язык.
Габриэль никогда не бывал за пределами Тринны. Более того — Габриэль, как и все его товарищи-рыцари, искренне считал, что эта самая Тринна и крохотный архипелаг Эсвиан в мире — единственные пятна суши.
— А, — помедлив, обратился к девочке он, — где мы сейчас?
— В империи Мительнора. — Кажется, она что-то заподозрила — по крайней мере, следить за рыцарем стала с недоумением. — Неужели там, где ты родился, не было ни одной летописи? Я всю библиотеку перелопатила, едва папа с Эдленом научили меня читать. Правда, я не понимаю, почему госпожа Доль заставляет его, — Милрэт указала на юного императора, — думать, что континенты, острова, а в них — каждый город являются такими же цитаделями, как эта. И почему она запрещает нам донести до него правду.
Габриэль несколько удивился:
— Она запрещает вам… в смысле?
— В самом прямом. Эдлену было где-то около восьми, когда она убедила его, что за порогом цитадели пусто. И опасно, и там разлиты небесные чернила. Темные-темные, а еще вечно снедаемые голодом — и поэтому готовые кем угодно подзакусить. Эдлену до сих пор, — она снова посмотрела на спящего хозяина комнат — с такой любовью и теплотой, что Габриэль снова остро ощутил себя лишним, — неуютно в темноте. Раньше он зажигал повсюду храмовые свечи, мол, «они меня успокаивают», а теперь зажигает настоящие блуждающие огни. Как на болотах, еще и смеется, если ночью они выползают в коридор и сманивают с пути слуг.
— Я понял, — дошло до рыцаря. — Это из-за него… прости, я имел в виду — из-за него и госпожи Доль… в цитадели заперты все окна? Со стороны Его императорского Величества — чтобы в нее не попали небесные чернила, со стороны госпожи Доль — чтобы Его императорское Величество не узнал, что мир намного больше, чем ему обрисовали?
— Точно, — согласилась девочка. — Я как-то раз хотела на все плюнуть и рассказать ему об океане, о нашем коротком лете и кораблях, но госпожа Доль — такая же колдунья, как и Эдлен, и у меня… м-м-м, как бы это описать… наверное, что-то вроде — горло перехватило. Ни выдохнуть, ни вдохнуть. И я так испугалась, что… больше рисковать не отважилась.
Эдлен пошевелился, едва слышно пробормотал, что не будет есть никакой пирог с улитками, а если будет, его немедленно стошнит, и чудо, если белый фартук одного упрямого повара не окажется рядом. Его левая рука съехала с подлокотника, и приподнятая манжета позволила оранжевому огню свечей заплясать на широком оплавленном браслете. Если Габриэль не ошибался — медном.
Под браслетом были ожоги. На кисти, на ладони и пальцах, и пара штук — вдоль изящного тонкого предплечья. Мерзкие, сказал себе рыцарь, ожоги — и снова обратился к Милрэт:
— Это что?
Она скривилась:
— По мнению госпожи Доль — защита. Но я не согласна — по мне, было бы лучше, если бы она не работала. Эта вещь, — девочка покосилась на кусочек меди так, словно перед ней была ядовитая змея, — начинает гореть, если магия Эдлена выходит из-под контроля. Даже спустя полвека — я ни за что не забуду, как расплавленная медь ползет по его ладони, как лопается его кожа и сколько багровых луж, — она содрогнулась, — потом поблескивает на полу…
В западном крыле, за дверью, обитой железом и никем не охраняемой, потому что никто не осмелился бы прийти в это место, ярко полыхнул последний контур синей, как океанская вода, диаграммы. И направился к четырем таким же контурам, чтобы спустя секунду слиться с ними в один рисунок.
В тот же миг юный император покинул свои личные апартаменты.
Он составлял это заклятие наравне с похищением такой желанной — и такой недостижимой — невесты, он копался в его углах неделями, напитывал его потоками силы, заботился о нем и растил, как маленького ребенка. Он ронял на него капли соленой крови, а бывало, что и капли пота; он был не в состоянии долго спать, потому что за стенами, потрескивая и прожигая дерево, постепенно росло самое лучшее из его творений.
