На Земле было мало журналистов, и никто не совался на восточный пляж острова Метели, тем более что спустя какой-то час налетел пронизывающий до костей ветер, и покидать уютные, согретые каминами и электронными печами дома стало откровенно опасно. Океан рычал и бешено бросался на берега, словно бы намереваясь их поглотить, и выбрасывал из своего нутра неисчислимое множество изможденных медуз.
…он сидел на песке, насквозь промокший и такой разбитый, что не хватало сил ни пошевелиться, ни нормально задуматься. И ощущал, как беснуется в кармане коммуникатор.
На лечение он потратил около трех недель — врачи, сетуя на его паршивое отношение к своему здоровью, собирали плоские пластины фиксатора едва ли не по новой. Подкручивали шестеренки, затягивали пружины, болезненно кривились при визитах капитана Соколова и принимались жаловаться: мол, что же за подчиненный вам достался, постоянно нервничает, постоянно курит, постоянно шляется по коридорам, хотя ему положено валяться в постели и побольше спать, иначе как организм восстановит затраченные резервы?!
А спустя три недели он вернулся… как бы домой, опустился на подушки и повертел в пальцах выключенный телефон господина О’Лири. Дождался, пока по экрану поползут первые пятна света, обнаружил заметку, оставленную на основной панели — и ощутил, как страх словно бы начинает выворачивать его кости.
Под заметкой была фотография маленького голубоглазого манчкина.
Перед тем, как пойти на восточный пляж, О’Лири написал: «Это мой кот, его зовут Пепел. Талер, пожалуйста, не дай ему умереть».
========== Глава пятнадцатая, в которой Кит беспомощно плачет ==========
Орбитальная станция была забита людьми, и он едва не потерялся. Ужас накатил, как штормовая волна, выжег из его груди все остальное и вынудил замереть — подчиняясь рефлексу, прямо у лестницы наверх, столбом — так, что прохожие принялись вяло ругаться и толкаться, но сдвинуть мальчишку с места все-таки не смогли.
Невысокий человек с дурацкой черной кепкой на волосах, хаотично выкрашенных во все оттенки зеленого и красного, остановился четырьмя ступеньками выше. Внимательно посмотрел на своего спутника и спросил:
— Ты не пойдешь?
Он выдохнул. Медленно и очень аккуратно, чтобы не потревожить белый песок, задремавший где-то между Сатурном и посадочными квадратами станции.
— Пойду. Извини, я просто… немного боюсь.
На кепке, подсвеченная диодами, полыхала надпись «You’ll all die». ЭТОТ человек носил ее козырьком назад, и тонкие рубиновые пряди падали на темно-синие сощуренные глаза.
…он потянул плащ за воротник, надеясь укрыться от соленого океанского ветра. Высоко-высоко над бесконечными мраморными плитами горестно кричали птицы, а ему чудилось, что он засыпает по самую макушку в чужой крови, и что он вроде никого не убивал, но трупы скалят свои обнаженные тлением челюсти и тянутся к нему отовсюду. Десятки тысяч тошнотворно мягких ладоней, сотни тысяч пальцев, неумолимое постоянное касание: вставай, Кит… вставай, никто, кроме твоего песка, не сумеет нас вытащить…
Особенно к нему рвался пожилой настоятель. Кит наблюдал за ним из-под полуопущенных воспаленных век: знакомые черты лица, борода и линии шрамов под ухом, но взгляда нет, его заменяют собой две темные дыры в черепе, а в них, как у племени эмархов, тлеет россыпь крохотных карминовых угольков.
Кит умел рисовать — и любил карминовый цвет, поэтому вокруг его было потрясающе много. Рифы под солеными волнами, кайма вокруг хищно вытянутой зеницы, каменный росток неумолкающего радиуса, дельфинья кровь, разнесенная прибоем по пляжу…
Он очень хотел спать, но сил пошевелиться не было. С горем пополам укрытый старым кожаным плащом, с горем пополам опустивший — и освободивший — свои руки, он лежал на скоплении холодного мрамора, и чертовы ресницы отказывались прочно соединяться. Он таращился прямо перед собой — уставшими безучастными глазами, крохотные пятна зрачков и янтарные шипы, стилизованное солнце, невесть ради чего запертое в океане серых выцветших радужек.
«Я хочу, чтобы ты знал мое имя. Чтобы на островах и в этой пустыне… только ты».
Одно имя — восемь корявых символов — на дешевой желтой бумаге. «Shalette mie na Lere», витой заголовок, целый ряд неуклюжих иллюстраций. Высокий худой человек стоит на берегу пустыни, чайки — белые комочки в его ладонях, они воркуют и забавно подаются ему навстречу, они его обожают, они сделают что угодно, если он попросит. Высокий худой человек на скале далеко за полосой прибоя, любуется багровым предзакатным солнцем и низкими тучами, а когда у самого горизонта из океана выступают швы, оборачивается, чтобы увидеть хрупкую фигуру на белом песчаном берегу. Тонкая льняная рубашка, расслабленные ладони, и белые крупицы неуклонно падают с ногтей вниз — подобно снегу или дождю, но теплые и сухие.
«Это неправда, потому что еще ты создал… меня».
