Он ударил кулаком по ледяной поверхности мрамора — так, что лопнула кожа, так, что хрустнули кости, но зато и воспоминания наконец-то вымелись. Горестно кричали птицы, шумел океан, ветер таскал на себе запах водорослей и погибшей рыбы.
Он задремывал, чувствуя, как плавно качается безжалостный колоссальный мир. Как будто лежал на палубе у фальшборта ежегодного харалатского корабля, и эрды с почтением проходили мимо: не тревожьте господина Кита, он страшно вымотался, он столько всего пережил, что если бы мы оказались на его месте — наверняка сошли бы с ума…
Он бы с радостью над этим посмеялся, но спрятанная под холодными плитами пустыня дернулась, накренилась и канула в обжигающие синие волны.
Стало темно, он вроде бы тонул, и воздух срывался объемными пузырьками с его обветренных губ, но страха не было. Было только неизменное горькое сожаление, тоска и беспомощность.
Тяжелые ржаные колосья трепетали там, за высокой храмовой оградой. Он сидел на краешке опустевшей клумбы, он помнил, как его первый — и самый лучший — учитель выращивал в ее клети синий дельфиниум, как ведрами таскал нагретую воду и как выдергивал упрямую дикую траву, чтобы она не забивала хрупкие цветочные стебли. Он помнил, как его первый учитель опускался на горячие камни и поднимал светлые глаза к небу, а потом вытаскивал молитвенник из кармана и вполголоса читал: «И да снизойдет на землю, где Она родилась и выросла, бесконечная благодать, и да исчезнет всякая нежить в подземных логовах, и всякая хворь, и всякая беда; и да избавит Она от боли своих неразумных детей, и да улыбнется, и да перестанет гневаться…»
Не то, чтобы Она гневалась, думал Кит. Не то, чтобы кто-то жил выше белых пушистых облаков, не то, чтобы кому-то были интересны молитвы и вечные мольбы. Не то, чтобы кому-то нравилось, как монахи прыгают по залу с деревянными саблями, потому что им якобы уготовано спасти людей от страшно суда, и не то, чтобы кто-то нуждался в крупицах белой непокорной дряни, которая должна была достаться наивернейшему, наилучшему из монахов, но по нелепой ошибке досталась… Киту.
— Я скучаю по вам, учитель, — негромко произнес он. — Без вас… я не понимаю, что вообще делаю в этом храме.
Темнота расступилась, и он обнаружил себя узником сырой подземной камеры, где по стенам, собираясь в мутные лужи на полу, сползали крупные зеленоватые капли. Почему-то невыносимо болело горло, и каждый вдох сопровождался влажными хрипами, как если бы он снова серьезно заболел и валялся под одеялом в маленькой тихой деревушке, а молчаливая хозяйка хлопотала у печи и ставила перед ним на табуретку полную миску наваристого бульона. И надо было есть, надо было удержать в ладони резную деревянную ложку, но у него не хватало сил даже оторвать свою голову от подушки — особенно при учете, какая длинная, какая опасная и какая муторная дорога предстояла потом, после этой заботы, после этого неожиданного тепла.
По коридору гуляли сквозняки, пламя факелов ощутимо дрожало, а пахло почему-то углем, копотью… и серой.
Выбраться из камеры было невозможно, старый навесной замок волочил на себе целую россыпь кривых царапин и глубоких зазубрин. Неизвестный тюремщик скитался по каменному лабиринту, по лестницам и крохотным залам, вдоль крепких стальных решеток и запертых дверей. Эхо приносило Киту его рассеянные шаги: один, второй, третий, длинная пауза, потом снова один, второй, третий… На дне грязных вонючих луж обитали черви, копошились переплетенные между собой тела, а под более-менее сухой стеной валялась чья-то отрубленная кисть — высохшая желтая плоть на фалангах пальцев, сплошь унизанных перстнями и кольцами.
Невысокий человек с дурацкой кепкой на волосах, хаотично выкрашенных во все оттенки зеленого и красного, уютно устроился на диване в респектабельном кафе, не спеша лакомиться ни отбивными в грибном соусе, ни салатом со щупальцами осьминога. На его месте Кит не отважился бы съесть ни кусочка, но он бы и не испортил нижнюю губу сережкой, и не носил бы кеды, и черную майку с логотипом какой-то известной музыкальной группы тоже вряд ли бы натянул. А еще он бы с удовольствием ушел, но Келетра состояла из такого множества обитаемых планет и орбитальных станций, что он УЖЕ потратил восемь лет на поиски необходимой — и это ничего не дало.
Кит надеялся, что хоть немного вырастет, что хоть немного вытянется и будет выглядеть не таким слабым, но эта надежда себя не оправдала. С тех пор, как он вышел за храмовые ворота и добрался до белокаменного моста, стрелки его часов не совершили ни единого круга.
— Я тебе сочувствую, — спутник мальчишки потянулся к ножу и принялся резать остывшую отбивную на десятки одиноких ломтиков, утопающих в соусе. — Это несправедливо, что тебя занесло именно сюда.
— У твоего создания нет границы, — негромко отозвался Кит. — У него нет конца и нет видимого начала. Я прав?
Невысокий человек с дурацкой кепкой на волосах улыбнулся.
— Да. Прав.
— Как тебя зовут?
